Читать книгу - "Граница - Виталий Леонидович Волков"

И они ушли. А Виктор остался. Он постоял, голым затылком упершись в шершавую стену, за которой работал доктор Дитрих. Вечер близился, а штукатурка еще сохранила солнечное тепло. Он глядел вослед странному существу о шести ногах. Ему тоже захотелось домой, махнув рукой на слепок зуба и на необходимость дальше латать канал. Ему захотелось присутствия боли.

Но хозяин этого дня рассудил иначе, он захотел, чтобы Виктор довел до конца какую-то идею, им, хозяином, вложенную в восход и в закат. Жизнь состоит в коллизии разных реальностей, и только одна среди них последовательно связана из событий, петелька к петельке, как шерстяной шарф, что вокруг горла. Есть другие, сотканные тоньше, порой из прозрачных тканей. Только Виктор оторвал голову от стены, решившись двинуться домой, как дверь распахнулась и на пороге возникла неуклюжая фигура. Хромой что-то сердито говорил молодому спутнику, грозил кому-то. Но, увидев своего недавнего оппонента, он осекся. Два немолодых человека, не произнося ни слова, глядели друг на друга неотрывно пять долгих секунд. Наконец, хромой с проворностью, которую от него трудно было ожидать, нагнулся к земле. Взгляд Виктора невольно последовал за рукой, коснувшейся асфальта – тротуар был усеян окурками, что не удивительно – через перекресток от клиники притаилось реальное училище. Черный человек поднял один бычок и распрямился, преодолев боль в спине. Он поднял его на высоту глаз, как бы предлагая Виктору получше рассмотреть этот экземпляр, как на диковинного жука, а потом бросил в урну, что стояла рядом. После этого, без какого-либо на то указания со стороны старшего, молодой умело, как моджахед или зэк, присел на корточки, и стал собирать окурки в ладонь. Потихоньку передвигаясь в присяде, он очистил пятачок возле входа, и продолжил бы это занятие, но хромой счел урок оконченным и поплелся восвояси. Татуированный оставил мусор, но не выкинул его, а сложил аккуратной кучкой возле урны, встал и последовал за ним, понурив голову. Со спины они выглядели, как старый мастер с кнехтом. На Виктора волной накатила жалость к хромому. Неизбывная жалость от ведения, как он хотел бы быть велик и соразмерен вере, предназначению, а остается мелок и обречен в намерении восстановить миропорядок и ограничить зло. Когда двое скрылись из вида, Виктор подошел к урне и, как в подзорную трубу, заглянул в ее нутро. Что-то он там, наверное, разобрал, кроме бычков, потому что отправился и не к Дитриху, и не домой. И не к армянке. Он пешком переправился на другую сторону Рейна, через мост Гогенцоллернбрюке, обрешетка которого сплошь увешана разноцветными замочками – знаками вечной любви, которую люди оставляют над большой вечной рекой с легкостью, с которой голуби оставляют на крышах следы интенсивного пищеварения. Идя по мосту, время от времени Виктор касался рукой замочков, и тогда, проворачиваясь вокруг неподвижной конструкции, они издавали скрип. На левой стороне Рейна он добрался до русского ресторана с пошлым названием Салтыков-Щедрин, и там присел до самого закрытия с графином водки, в одиночку выпивая то за жителей Глупова, то за премудрого Пескаря, то еще за кого-то, с русской классикой не связанного.

Часть 2

Картина

Прошло время. Немногим меньше года. Когда тебе за шестьдесят, месяцы пролетают быстро, жизнь выстреливает днями как пугливый караульный в сумерках. Очередями, не одиночными. И нет никакой разницы, ходишь ли ты на службу, или коротаешь срок дома, без работы, пьешь ли ежедневно пиво – этот универсальный уравнитель немецкой жизни, укрепляешь ли гармонию тела и духа регулярной гимнастикой ушу, один ты или в кругу семьи. Когда тебе за шестьдесят, ты все равно один. Один на один с небом. Или с землей. Или с самим собой. Главное, что ты уже знаешь эту единственную истину, маленькую и огромную, как бельмо на глазу. От бельма можно избавиться. К примеру, всерьез заболеть. Или так устать от предчувствия старости, что жить дальше становится невмоготу. Вот тогда, словно в насмешку над твоим страданием, жизнь начинает тянуться бесконечной жвачкой и цепляться за каждую шероховатость.

Виктору исполнилось шестьдесят. Он не страдал от тяжких недугов, и его год пронесся тем более быстро, что он решился на переезд. Он съехал в район Кельна, который слыл новым и пока не пользовался популярностью среди местных русских. Переезд принес неожиданности. Сколь ни малым числом вещей обходился, по собственному мнению, Виктор, а перевезти его собралась целая бригада, и та не сразу справилась. А что? Одних электроприборов набралась целая машина. За Виктором в район М. отправилась его плита, нажитый им и уже родной, худенький и высокий холодильник с выбоиной на уровне живота, а также микроволновка, пылесос, телевизор. Два компьютера – один приехал вместе с хозяином из Москвы и еще помнил времена Фортрана и Паскаля. А книги! Чего стоила одна БСЭ…

А картина! Виктор отдавал себе отчет в том, что это не Репин и даже не Верещагин, а всего лишь жалкое подражание искусству, купленное на московской барахолке. Но обстоятельства покупки, личные обстоятельства, так сказать, не позволяли ему избавиться от большого полотна. На нем изображен Александр Первый. На белой кобыле император въезжает в Париж, а за ним видны усатые гвардейцы. И девушка, девушка в толпе. Она бросает цветок под ноги животному. Лошадь косит с полотна одним карим глазом. На снегу глубокие следы от копыт. Пращур покойной жены был конногвардейцем. Художник ошибся – в Париже не лежал снег, когда туда вошли русские гвардейцы. Зато девушку художник дописал как раз с покойной жены. Виктор не раз задумывался над тем, что глупо при организации практической жизни то и дело оглядываться в прошлое до такой степени, чтобы таскать за собой по миру воспоминание. А теперь, решая судьбу картины перед переездом в новый район, решил, что если за что-то и может объявить себе поощрение, так за то, что одноглазая кобыла императора Александра так и сопровождает его в Германии.

А фотографии? Фотографии в рамках и без рамок, в альбомах, в пачках, перехваченных разноцветными резиночками, в картонных коробках, подписанных толстым фломастером – «мама», Липецк, Феодосия, «военные деда», и дальше, и еще. Все это хозяйство тоже еще надо было перевезти. А пыли сколько! Сухая пыль обладает особым, пыльным запахом. В новой квартире, что поменьше прежней, зато сверстана половчее, с квадратными прихожей и кухней, Виктор решил выделить для фотографий место подоступнее, чтобы чаще смотреть. На то, чтобы разобраться, где это место, и организовать там новый