Читать книгу - "Всё как всегда - Клэр Ломбардо"

У кого повернется язык его осуждать? – Она протянула Бену формочку для нарезки печенья. – Верно я говорю, дорогой мой? Твою маму любят все.

Бен кивнул, сосредоточенно сдвинув брови.

– Не знаю, о чем вы с ним беседовали, – продолжила Хелен, вновь переключившись на Джулию, – но в любом случае хотела тебя поблагодарить.

– Поблагодарить меня?

– Он выглядит… даже не знаю, как сказать. Чуть менее отрешенным, чем до нашего отъезда. Не хочу быть назойливой, но могу я спросить: он не поделился с тобой тем, что с ним происходит?

Джулия с трудом сглотнула комок, застрявший в пересохшем горле.

– Самую малость, – сказала она. – Мы не так много беседовали.

Да уж, беседовали меньше всего.

Хелен задумчиво кивнула.

– Ему всегда многое давалось труднее, чем другим.

– Да-да, – подтвердила Джулия. – Я… понимаю.

Хелен одарила ее улыбкой.

– Уж не знаю, что ты ему наговорила, – сказала она, – но уверена: это пошло на пользу.

* * *

Нет на свете ничего более утомительного, чем детский праздник в присутствии родителей; Джулия, как могла, отбивалась от такой обузы, но при всем желании не смогла отмахнуться от Франсин Граймс: после того, как Франсин пригласила Бена поплескаться у них в бассейне с подогревом, настал черед Джулии проявить ответную любезность. Франсин привезла с собой еще одну мамашу, новенькую, и Джулия, завидев их на дорожке, позволила себе на несколько мгновений представить, как выскользнет вместе с Беном через черный ход и умчится к Хелен – и тогда никакого тебе материнского позерства вкупе со светским гонором, одни только игрушечные машинки да коктейли «мимоза».

Дочки-близнецы Франсин с кипучей, бьющей через край энергией обхаживали Бена; в их возрасте (шестилетнем, кажется? Боже, она ведь знает их с рождения), когда каждый, кто младше, тебе в диковинку, и Бен охотно им потакал; ее поражало, как легко он включается в игру, как очаровательно держится.

– Они прямо заждались, – сообщила Франсин, целуя Джулию в обе щеки. – Джулия, это Моника; Моника, это Джулия.

Моника оказалась именно такой, какой и ожидаешь увидеть Монику: «Светлые улыбки» с головы до пят, ни дать ни взять – накачанная ативаном степфордская жена – аристократка местного пошиба в дорогущих спортивных штанах, невообразимо тощая, с длинным конским хвостом, который будто бы готов шепотом расхваливать свою обладательницу, когда та поворачивается спиной при выходе из комнаты. На ней была мешковатая псевдовинтажная футболка с надписью «Brooklyn ‘79», впереди – прогулочная коляска, на бедре – младенец. Джулию она оценила с холодной, скучающей улыбкой.

– Рада, – сказала она, и Джулия опешила: как это понимать – как приветствие? Или второе имя?

– Это Нэш, – сообщила гостья, указывая подбородком на младенца, а потом кивнула вниз, на коляску, где картофелиной лежал еще один ребенок. – А это Кьюэр[16].

Кьюэр! The Cure! Ей тут же захотелось позвонить Марку. В ней еще теплилась потребность делиться с ним разными смешными нелепостями; было в этом что-то утешительное.

– Добро пожаловать, – ответила она, мгновенно ощутив собственную ущербность и невразумительность, как непопулярная девочка, которую по указке взрослых пришли поздравить с днем рождения одноклассницы.

Дело было даже не в том, что она всегда терялась в чисто женском обществе (ей делалось не по себе на любых светских тусовках); просто было нечто такое в этом денежном, вышколенном взводе мамочек из детсада, что напрягало ее более обычного. Рядом с ними она сразу же становилась на три дюйма ниже ростом и на тридцать фунтов тяжелее; они укорачивали ей волосы и ниспровергали ее существование. Франсин была одной из тех элегантно-пухлых, загорелых дамочек, чье облако бледных волос не движется при движениях тела. Джулия никогда не доверяла ей полностью, и это обстоятельство только усугублялось тем, что гостья пристально оглядывала прихожую, будто искала утечку радона.

– Дом – прелестный, – объявила Франсин, которая проживала в устрашающем модернизированном особняке под названием «Грозовой перевал», больше подходящем для целой приготовительной школы, нежели для семьи из четырех человек.

– Разрешите предложить вам вина, – сказала Джулия, и обе женщины, одобрительно мурлыкая, последовали за ней в кухню.

Она рассмотрела дитя по имени Кьюэр, не решаясь уточнить у Моники, мальчик это или девочка; опыт подсказывал, что ответ будет самодовольный, приправленный либо нарастающим ханжеством, либо раздраженной аффектацией, подразумевающей «неужели не очевидно?» со стороны особы, которая нарекла свое загруженное в коляску чадо – толстые ножки, беспощадные глазенки – заведомо дурацким, двусмысленным именем.

– Близняшки, – тупо пробормотала она, сражаясь с пробкой. Вино – как у Хелен: выдержанный в бочках «сансер», обладающий, судя по описаниям, «яркой минеральностью», а что это за фигня – черт его знает. Куплен на претенциозной дегустации «Открытый погреб», после консультации с сомелье в галстуке аскот, всем своим видом изображавшим нежелание помогать ей с выбором. – Не могу представить, как вы справляетесь.

– Для нас на самом деле это идеальный вариант, – сказала Моника, беззастенчиво давая Нэшу грудь за общим столом. – Отстреляться за один раз. Неужели вас не доставала беременность? Мне она была ненавистна.

Вообще говоря, Джулию беременность никогда не тяготила; в некотором смысле это были периоды, когда она чувствовала себя наиболее цельной, отвечающей своему предназначению, стояла на пороге каких-то свершений и постоянно находилась в компании того, кто, по ощущениям, никогда ее не осуждал, того, чьи потребности естественным образом удовлетворяло ее тело, того, кто почти никогда не внушал ей, что она создана для других дел. К тому же она, будучи в положении, острее чувствовала близость к Марку, их единение перед лицом грядущих событий, их настрой на общую волну и на совместные тревоги. Все ее эмоции в кои-то веки были там, где положено – у самой поверхности, и рвались наружу, хотела она того или нет.

– Если честно, у меня осталась… ностальгия, что ли, по тем временам. – Она не собиралась в этом признаваться.

– Вы с Марком второго не планируете? – спросила Франсин.

Еще одна примета женского общения, которую она не переваривала: в общий разговор с необычайной легкостью вбрасываются интимные подробности, тебя буквально подталкивают к рассказу о ваших с мужем сексуальных предпочтениях и репродуктивном выборе, а в это время особа, сидящая напротив, выставляет на всеобщее обозрение свою левую грудь с бледно-голубыми прожилками.

– Второго ребенка? – Она могла только гадать, насколько подвижны темы общения в семье Брейди и Франсин. – Нет, не планируем.

По отношению к Марку это было сродни предательству.

– Нэш, – решительно окликнула Моника, встряхивая ребенка, чьи большие бледные глазки блуждали, а подбородок безвольно повис. – Нэш, мама просит: возьми себя в руки.

Джулия лишь на миг встретилась взглядом с Франсин, и у той на лице промелькнул намек на лукавство;