Читать книгу - "Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин"

– Что-то странная справка…

– Ну что в ней странного? Гербовая печать? Подпись командира войсковой части? Что из этого вызывает у вас подозрения?

– Ну-у-у… не знаю, у нас все занято, куда вас тут поместить… может, вот – через пять дней?

– Через пять дней, мадам, я, возможно, уже погибну, защищая нашу Советскую Родину!

– Знаете, я тут одна, между прочим, а вас вон сколько ходит тут! И каждый требует, будто я вам всем что-то должна!

– Но, мадам, это ведь так и есть: вы нам должны, и в этом и состоит ваша работа. Вот моя работа, например, Родину защищать, а ваша – меня расписать. Я же, когда Родину защищаю, не спрашиваю вас, удобно мне это делать или нет? Не спрашиваю. Вот и вы будьте добры – без лишних эмоций только, разве что с радостью.

Заведующая злилась и даже не планировала этого скрывать, но неожиданный отпор с Мишиной стороны и ее собственный опыт подсказали ей единственно правильное решение: заявление у них принять и назначить дату церемонии на третий день от сегодняшнего.

Обратно шли под ручку, и Маша волновалась, но было ей радостно и хорошо: решение, когда оно уже принято, и не может приносить ничего, кроме облегчения.

– Ты с работы успеешь уволиться?

– А если бы я не приехал?

– Искала бы другую, а тебя бросила бы и нашла бы себе нормального мужчину.

– Ах вот как?!

– А как еще?

– Тогда надо вещи собирать: распишемся и сразу полетим. Егорку из садика выписать не забыть…

– Да вот прямо сейчас зайдем и выпишем. Мама знает твоя?

– Ой, слушай, нет. А мы успеем заехать к ней рассказать до садика?

– Да не может быть! – отреагировала Вилена Тимофеевна. – Без родительского разрешения – ну кто бы мог подумать! А у меня уже и платье в загс готово, между прочим, и на стол почти все есть: я, в отличие от вас, наперед смотрю на пару шагов. Ну поздравляю, поздравляю, ладно уж. Полетишь с ним сразу, Маша? Надо же, а ты еще и смелая, оказывается! Ну в отпуск-то ко мне, правильно? Так просто спрашиваю, чтоб другие мысли не возникали. А куда вы? А посидеть? Ну с Егоркой потом заезжайте хоть! Да успеете вы собраться, что вам там собирать на Север? Валенки с шубой положить? Жду! Хоть завтра, ладно уж!

После Вилена Тимофеевна смотрела на них в окно, долго потом от него не отходила: они давно уже ушли, а она так и стояла. И плакала.

А потом закружилось: сборы, посиделки «для своих», на которых настоял Петрович, опять сборы, радостный Егорка, хмурый Петрович, регистрация в загсе, на которой Мишина мама была свидетельницей, а Петрович – свидетелем, и Машино «согласна», которое она сказала после того, как Миша шепнул ей: «скажи: согласна», торжественный стол (опять же для своих), опять сборы, снова сборы, аэропорт Ленинграда, самолет, аэропорт Мурманска, Мишин сослуживец на помятых «Жигулях» и крохотный поселок, который выплыл из-за поворота дороги между сопок и там вон, за тем поворотом, уже заканчивался, чего Маша еще не знала, но ей об этом уже рассказали, их новая квартира («Пока однокомнатная, но это ненадолго, – пообещал Миша, – скоро получим двушку!» – будто это и в самом деле имело какое-то значение), распаковка вещей на скорую руку… И вот настал вечер.

Егорку уже уложили спать, и Маша стоит на кухне и смотрит в окно. И тут, в этот момент, вдруг понимает, что та, прошлая ее жизнь прекратилась, а началась новая, и суета закончилась, как звук в магнитофоне, когда поджевало пленку на бобине и все ускорилось, а потом исправилось и резко стало нормальным. И Маша наконец почувствовала, как что-то отпускает ее.

За окном были только белые сопки до самого горизонта, и от того, что по небу тянулось полно белых облаков, было непонятно, где кончаются сопки и начинается небо. Было красиво и торжественно. У отвыкшей в Ленинграде от безлюдья Маши захватывало дух от пустоты и простора всюду: сначала вперед докуда хватало глаз, а потом вверх и обратно досюда – только снег, облака и солнце. И крики чаек, видно которых не было, зато слышно было хорошо. Надо же – десять часов вечера уже, а солнце все еще светит! И хоть и Слава и Миша рассказывали ей про полярный день и полярную ночь, но видеть это впервые было удивительно и казалось чудом. А как, интересно, они тут спят в полярный день?

– А как вы тут спите в полярный день? – спросила она у Миши, который подошел сзади и обнял ее.

– Обычно лежа и с закрытыми глазами, а так – как придется.

– Ну брось, я серьезно!

– Так и я не шучу. Завешиваем окна одеялами, особенно те, кто привыкнуть не может, а так – не больно-то и сложная наука спать, когда спать хочется. Вот в полярную ночь, без солнца, сложнее, но ничего – и к этому привыкают. Днем не уснуть, а ночью не проснуться – вот такая вот диалектика в живой природе.

– Как это, не понимаю: никогда не бывает солнца?

– Никак, конечно. Солнце бывает всегда, просто отсюда его не видно: холодно ему, вот оно и прячется.

– Ну тебя!

– Ага, страшно стало?

Маша на миг задумалась:

– Нет, Миша, ни капельки. Ты же с нами.

И тогда первый раз они поцеловались – не так, как в загсе, а по-настоящему. И долго еще стояли у окна и целовались, и за окном кричали чайки, и Миша ей что-то рассказывал, а Маша слушала его голос, положив голову ему на грудь, слышала, как стучит его сердце, будто куда-то торопясь, и шептала сердцу: «Не торопись, теперь некуда торопиться».

Часть III

«Здравствуй, мама! Не помню, когда писал тебе последнее письмо и, возможно, писал его давно (по твоим меркам), так что спешу исправиться и сообщить мои новости. Прошу, не обижайся, если тебе кажется, что я к тебе несколько невнимателен: это не так, и только хлопоты по быту и устройству на службу могли задержать это мое письмо, но никак не равнодушное отношение! Договорились? Вот и замечательно!

Сейчас здесь все не так, как ты помнишь, и, возможно, ты удивишься, но у меня такое ощущение, что все медленно, но уверенно разваливается. Что отнюдь не означает изменения моего отношения к выбранной профессии, это лишь констатация фактов.

Деньги, выданные мне по окончании училища, быстро закончились: плата за гостиницу съела их буквально за неделю. Ты не поверишь, но цены в здешней ночлежке (а назвать ее иначе не поворачивается