Читать книгу - "Метроленд. До ее встречи со мной. Попугай Флобера - Джулиан Патрик Барнс"

когда она извивается подо мной. И еще я обнаружил, что мне трудно переводить наши с Анник отношения в слова непривычного английского языка.

– Я не смущаюсь, мне просто…

Она швырнула на стол пару монет и ушла, даже не попрощавшись. Я с остервенением набросился на остатки моего сэндвича – влажный кусок пресного дырчатого хлеба. Допивая кофе, я поперхнулся. С чего я так разволновался и даже расстроился? Может, мне нравилась Марион? Почему я жалел, что она ушла? В этом что-то такое есть – когда тебе нравятся сразу две девушки. А ты нравишься им. Но я не был уверен, что нравлюсь Марион. «Классные сиськи», – пробормотал я себе под нос; хотя, если честно, я понятия не имел, классные они или нет. Впрочем… конечно, они были классными. Хотя бы уже потому, что они вообще были. Потому что они обитали в бюстгальтере с крючочками сзади и всякими потайными резиночками и штрипками, которые иногда видны из-под платья. Они были классными потому, что – если тебе повезет – тебе разрешат на них посмотреть. Или даже потрогать.

Но это я только храбрился. Главной чертой Марион, насколько я успел заметить, была ее прямота и простота в хорошем смысле слова. Она вся излучала физическое здоровье. Рядом с ней я себя чувствовал немного лгуном, даже когда говорил правду. Впрочем, то же относилось и к Анник. Интересно, это совпадение – или это нормальное состояние мужчины рядом с любой девушкой? И как это выяснить?

Я заплатил по счету и прошелся до площади Республики. Дюма-père[76] построил здесь свой théâtre historique[77], где ставил свои же пьесы. Публика занимала очередь за двое суток, чтобы попасть на открытие. Успех был просто ошеломляющим, и тем не менее через десять лет этот проект сделал его банкротом. Такого великого времени больше не было – великого времени и великих амбиций. Дюма въезжал на конюшню, хватался руками за потолочную балку, сжимал ногами бока коня и приподнимал его от земли. Также он утверждал, что у него разбросано по миру 365 внебрачных детей – по одному ребенку на каждый день года. Поразительная жизненная сила. Но спускаясь в метро, я подумал, что с тех пор все изменилось. Мир измельчал, и люди тоже. Взять хотя бы внебрачных детей: теперь уже никого этим не удивишь.

5

Je t’aime bien[78]

Вопрос о наших с Анник отношениях привел меня в замешательство еще и вот по какой причине: я ничего не рассказывал ей про Марион. Она знала о моих trois amis anglais[79] – этакое безопасно бесполое выражение, – но не знала про наши с Марион обеды têt-à-têt[80]. Я ничего не рассказывал Анник, потому что рассказывать было не о чем. Хотя, с другой стороны, если мне не о чем было рассказывать, то почему я чувствовал себя обманщиком? Это была любовь, или вина, или просто признательность за хороший секс? И вот что странно: «чувства» – это то, что ты чувствуешь; тогда почему я никак не мог определиться, что именно я чувствую?

Я не знал, как сказать Анник о Марион. Простая констатация факта прозвучала бы нелепо и смехотворно; правда прозвучала бы как ложь. Я подумал, что лучше всего будет упомянуть о ней как бы между прочим. Я долго практиковался наедине в произношении mon amie anglaise, и une amie anglaise, и cette amie anglaise[81]. При упоминании национальности это звучало вполне безобидно.

Удобный случай представился как-то за завтраком (немереное количество кофе и вчерашний хлеб, подогретый в духовке). Мы обсуждали, что будем делать вечером, и Анник упомянула новый фильм Мельвиля.

– А-а, да, – небрежно заметил я, – mon amie anglaise его видела. Она, – (хитрое подтверждение, что это все-таки подруга, а не друг), – говорит, что его стоит посмотреть.

На самом деле Марион не видела этот фильм. Вот идиотство: солгать, чтобы сказать правду. Как это вообще называется?

– Ага, тогда давай сходим.

Я подумал, что лучше довести начатое до конца.

– Да, mon amie anglaise очень его хвалила.

– Хорошо, тогда точно пойдем.

У меня было стойкое ощущение незавершенности. Похоже, мы ни к чему не пришли.

– Mon amie anglaise…

– Ты хочешь мне что-то сказать?

– ?..

– Это что, le tact anglais?[82]

Анник закурила. Уже вторую сигарету за утро. Она как-то вдруг погрустнела. Сделала две быстрые, нервные затяжки. Раньше я никогда не видел, чтобы она была такой: жесткой, почти свирепой. Это было что-то новенькое.

– Что? Нет. Ты о чем вообще?

– Ты хочешь мне что-то сказать?

– Э-э… ну, насчет фильма… он явно очень хороший.

– Ага. А откуда ты знаешь?

– Мне сказали друзья.

Снова – множественное число, безличное и бесполое. И беспомощное. Вместо легкого и небрежного разговора у нас получалось нечто нервное и беспокойное, с каким-то скрытым подтекстом.

– Мне казалось, ты упоминал какую-то английскую подружку.

– Э-э… ну да. А что? У тебя у самой, что ли, нету друзей-мужиков? – (Как-то уж слишком враждебно.)

– Есть, конечно. Но обычно я не поминаю какого-то одного из них три раза подряд, если не собираюсь сказать про него что-то конкретное.

– Ну, наверное, я хотел сказать о… о cette amie anglaise… только то, что она просто подруга.

– В смысле – ты с ней спишь. – Анник раздавила сигарету в пепельнице и прожгла меня яростным взглядом.

– НЕТ. Разумеется, нет. Я сплю с тобой.

– Ага. Я это даже иной раз замечаю. Но не все двадцать четыре часа в сутки.

– Я тебе… я тебя не предаю.

Я не смог подобрать по-французски «не изменяю»; в голову приходило только слово adultère, которое подразумевало совсем не тот смысл.

– Альбион – предательская страна. Нас так учили в школе.

– А нас учили, что французы часто ревнивы без повода.

– Но ты, вполне вероятно, даешь мне повод.

– Конечно нет. Je…

– Да?

Я собирался сказать je t’aime[83], но почему-то не смог. На самом деле я не слишком об этом задумывался; и мне не хотелось говорить в пылу ссоры то, что должно быть сказано в спокойной, торжественной обстановке. В общем, я сбавил пафос:

– Je t’aime biеn, tu sais[84].

– Разумеется, я тебе нравлюсь! А как же иначе. Как это рационально, как взвешенно, как по-английски! Ты говоришь это так, как будто мы знаем друг друга уже лет двадцать, а не каких-то пару недель. Откуда такая кошмарная скрупулезность в чувствах? Почему ты избрал такой способ сказать, что я тебе надоела? Почему ты просто не написал мне письмо? Так было бы лучше всего. Напиши мне письмо, очень сдержанное и формальное, и пусть его подпишет твой секретарь!

Она замолчала. Я тоже молчал. Я не знал, что сказать. Меня