Читать книгу - "Стеклянный мир - Кун Кун"

вдруг залился бешеным лаем, выскочил из-под кровати и заметался из одного конца палаты в другой. Поднялась суматоха, сбежалось еще больше женщин в белых шапочках. Они пытались поймать пса, но он запрыгнул на небольшую тумбочку и выскочил в открытое настежь окно. Тем же вечером тетушка вонзила себе в горло остро заточенную вязальную спицу. Белое одеяло и простыня расцвели красным. В палату явилась уборщица, чтобы вымыть пол, и ее швабра размазывала алое месиво по поверхности, словно язык, с шумом двигаясь туда-сюда. Чэнь Сянлань вспомнила, что как-то раз стала свидетельницей разговора нескольких женщин в коридоре. Собравшись в кружок, они по очереди делились грязными подробностями истории ее соседки: тетушка преподавала китайский у младших классов и часто оставалась в школе сверхурочно, проверяя детские контрольные. Ее муж, пока жена отсутствовала, спал с другой у них дома. Однажды, уходя на работу, женщина забыла закрыть окно. Ее трехлетний малыш, которого любовники заперли в другой комнате, по неосторожности выпал из форточки с десятого этажа. После исчезновения лохматого пса и тетушки комнату заполонил смрад, который нельзя было скрыть даже при помощи дезинфицирующих средств. Чэнь Сянлань пришлось опрыскивать подушку и одеяло цветочным одеколоном. Уже потом она слышала, что женщина не умерла: ее просто перевели на другой этаж. Чэнь Сянлань пару раз подумывала навестить бедняжку – все-таки они с ней много болтали, пока были соседками. Однако так и не успела решиться: мужчина в белом халате сообщил ей, что можно идти домой. Она уточнила: неужели она поправилась? На что он повторил, что ее пора выписывать. Чэнь Сянлань задала еще один вопрос: а если она снова не сможет заснуть? Мужчина указал на белый пластмассовый пузырек на столе и сказал, что тогда надо принять вот это.

С того самого дня и началась история создания сновидений.

Но у той же вехи истории была другая сторона: война, развязанная таблетками, перевернула мир Чжоу Вэй. С шести лет девочке пришлось вести кочевой образ жизни, и так продолжалось не один год.

Она таскала за собой дорожную сумку цвета хаки, на которой была вышита белая овечка с черным носом. Чжоу Вэй держала сумку за ручки, словно вела под уздцы коня, пока скиталась по городу, переходя из одного дома в другой. Тут командовала Чэнь Сянлань: время от времени она передавала Чжоу Вэй зашифрованные координаты. Придерживаясь их, как путеводной нити, дочка должна была отыскать нужный пункт назначения. Среди координат мелькали объекты под кодовыми именами «старшая тетя», «третья тетя», «старший дядя», «второй дядя» и «младший дядя». Словно планеты-спутники, они были разбросаны по всему городу, а в центре галактики родственников сияла звезда под названием «бабушка». «Младшая тетя» напоминала неуловимую комету Галлея: таща за собой чемодан на длинной, как рукоять метлы, ручке, она круглый год жила одним днем, зарабатывая на жизнь где придется.

Чжоу Вэй блуждала от одной планеты к другой, но способ высадки оставался неизменным: закрыть одну дверь, а потом постучаться в другую. Вселенная представляла собой галерею разнообразных дверей под высокими сводчатыми потолками: деревянные двери с поблекшими красными иероглифами «радость»; бронированные двери, снабженные звонком с цифровым кодом; железные калитки, увитые черными щупальцами погнутой арматуры… Они стояли ровными рядами, молчаливые, словно стражники на посту. Чжоу Вэй встревоженно топталась за ними. Вместе с черноносой овечкой они были беженцами, которые ждали, когда им дадут приют.

Планета старшей тети сверкала золотым великолепием, собранным из мириад конфет «Ферреро Роше». Золотой мед сочился из золотых ламп на подвесном потолке и стекал вниз, где застывал мраморным полом теплого оттенка золота, расчерченным в клетку; золотые подпорки столов тянулись от пола до золотых кисточек, свисавших со столешниц, точно усики; стебельки тюльпанов на столе в позолоченной вазе в виде тыквы-горлянки жались друг к другу, словно застенчивые, но любопытные девицы, которым невтерпеж разглядеть несчастного измученного гостя. Старшая тетя сидела на северном конце обеденного стола. Позади нее на обрамленном полотне длиной в две руки, будто мертвая, застыла фигура золотого феникса. Распахнувший свои одежды золотой будда с вечной улыбкой на устах покоился на груди старшей тети. Чжоу Вэй хотела бы себе такого будду, потому что ей улыбка всегда давалась непросто. Старшая тетя тоже улыбалась редко, но золотой будда словно стал ее заместителем по улыбкам и высвободил из рабства вежливости. Люди бесконечно ей улыбались, и улыбок было так много, что они скатывались с напряженных мышц лиц прямиком в золотые, красные и черные мешочки, идя как дополнение к подаркам, которые вручали хозяйке дома. Чжоу Вэй мечтала раздобыть ожерелье с таким же улыбающимся буддой: она бы непременно носила его на груди, не снимая даже на ночь, и тогда могла бы с легкостью улыбаться даже во сне. Все-таки в ее галактике один из секретов того, как ребенку снискать любовь взрослых, звучал так: широко улыбайся каждому встречному.

В этом отношении ее старший двоюродный брат Цзявэй, сын старшего дяди, с самого начала опережал других детей. На фотографии, сделанной в подготовительной группе детского сада, Цзявэй был одет в костюм с пиджачком. Пока остальные ребята знали лишь о существовании пионерского галстука, он первый стал носить галстук как у взрослого. Квадратная головка «взрослого» красного галстука гордо выглядывала из-под клетчатого жилета на фоне стены из красного кирпича, возвещая о существовании иного мира. Пятилетний Цзявэй был солдатом резерва, где умудрился уменьшить предметы из иного мира в нужных пропорциях: у него были мини-галстук, мини-жилет, мини-туфли, вылизанные до блеска щеткой для обуви. Даже мини-улыбка, обнажающая восемь белых молочных мини-зубов, – и та у него была. Взрослые признавали эту улыбку с первого взгляда, как признавали и земной шар, сжавшийся до размеров полуметровой карты мира: они по-прежнему с легкостью могли указать на черную точку и определить по ней, Пекин это или Нью-Йорк. На каждом делении масштабной линейки, приложенной к карте, стоял свой Цзявэй в красном галстуке: один в Пекине, один в Нью-Йорке, и еще один – в самой Чжоу Вэй, сжимающей в руках дорожную сумку с черноносой овечкой. В изумительной пластичности математики каждый обретает постоянство, так и эта улыбка была вечной, из раза в раз получая неизменную порцию любви и восхищения. Как 1 + 1 = 2, пятилетний Цзявэй и его улыбка воплощали самодостаточный незыблемый порядок. «Улыбайтесь, как Цзявэй» – Цзявэй создал сам закон, а остальные дети усваивали формулу его улыбки, как усваивали арифметику. За ошибку они получали крестик в виде буквы «икс». «Икс» был начертан на лицах взрослых, когда они хмурили брови и складывали губы в стремительно раздувающийся пунцовый ноль.