Читать книгу - "Метроленд. До ее встречи со мной. Попугай Флобера - Джулиан Патрик Барнс"

инструментами для болезненного извлечения истины из руды повсеместного лицемерия и обмана. Поиски истины всегда представлялись мне процессом воинственным и агрессивным. Но теперь – это произошло не вдруг, как какое-то озарение, а постепенно, на протяжении нескольких недель, – я стал задумываться: может быть, поиски истины – это нечто более высокое, в смысле – стоящее выше любого воображаемого, надуманного конфликта, и одновременно более простое, нечто такое, чего можно достичь не интенсивными поисками вовне, а простым взглядом внутрь – в себя.

Анник научила меня честности (во всяком случае, принципам честности); она помогала мне познавать секс; а я, в свою очередь, научил ее… ну, я не знаю… я точно не научил ее ничему такому, что можно выразить существительным, обозначающим абстрактное понятие. Через какое-то время это подтверждение национальных особенностей стало нашей любимой шуткой: французы оперируют абстрактными, теоретическими, общими понятиями; англичане склоняются к конкретике, определенности, мелким деталям. Может быть, в широком масштабе это было не совсем верно, но в нашем конкретном случае – верно на сто процентов.

– Что ты думаешь о Руссо? – спрашивал я.

Или об экзистенциализме; или о роли кинематографа в обществе; или о теории комического; или о процессе деколонизации; или о мифе де Голля; или о долге гражданина во время войны; или о принципах неоклассического искусства; или о теории Гегеля? Поначалу она показалась мне обескураживающе хорошо образованной девушкой – на французский манер. Она оперировала различными теориями с такой же непринужденной легкостью, с какой накручивала на вилку спагетти, подкрепляла свои высказывания многочисленными цитатами, уверенно переходила с предмета на предмет из самых разных областей.

Но по прошествии нескольких недель я все-таки понял, что все ее обширные познания не более чем защитная реакция, и понял, как ее обходить. К тому времени моя вера в британскую систему случайных озарений – в конструктивные прогулки en gros[66] – существенно пошатнулась. Мы обсуждали Рембо, и тут я вдруг заметил, что все цитаты, которыми она подтверждает свое мнение о Рембо как о саморазрушительном романтике (я в том споре держался мнения, что Рембо был вторым современным поэтом после Бодлера), взяты только из трех стихотворений: «Пьяный корабль», «Гласные» и «Офелия». А читала она «Озарения»?

– Нет.

А «Письма»?

– Нет.

А другие его стихи?

– Нет.

Все лучше и лучше. Я постарался упрочить свое преимущество. Она не читала «Что говорят поэту о цветах»; она не читала «Пустыни любви»; она не читала даже «Одно лето в аду». И уж конечно, она не понимала «Я – другой». Когда я закончил, Анник спросила:

– Ну что, тебе лучше?

– Какое громадное облегчение. Я думал, ты знаешь все.

– Нет. Просто я говорю о том, что знаю. Не больше и не меньше.

– А я…

– А ты знаешь, но не говоришь.

– И говорю о том, чего не знаю.

– Ну да. Это и так понятно.

Урок номер два. После честного отклика – честное выражение мысли. Но обратите внимание, как повернулся разговор. Я уже считал себя победителем, как вдруг меня положили на обе лопатки и норовят выковырять мне глаз изящным наманикюренным пальчиком.

– Почему ты всегда берешь верх?

– Вовсе нет. Просто я учусь тихо и молча. А ты учишься аффектированно-театрально, по инструкциям, а не по собственным наблюдениям. И тебе нравится, когда тебе говорят, как ты замечательно учишься.

– Почему ты такая самоуверенная?

– Потому что ты думаешь, будто я такая.

– А почему я так думаю?

– Потому что я не задаю вопросов. «Есть только две категории людей: те, кто задает вопросы, и те, кто на них отвечает».

– Кто это сказал?

– И он еще спрашивает. Догадайся.

– Делать мне нечего.

– Ну хорошо. Оскар Уайльд… в переводе, конечно? Виктор Гюго? Д’Аламбер?

– Вообще-то мне это неинтересно.

– Нет, тебе интересно. Всем интересно.

– По мне, так это дрянная цитата. Наверняка ты сама это придумала.

– Ага, придумала.

– Я знал!

Мы сверлили друг друга глазами, слегка возбужденные нашей первой ссорой. Анник убрала волосы с правой щеки, потом приоткрыла рот, провела языком по верхней губе, пародируя чувственных героинь из плохих фильмов, и тихо сказала:

– Вовенарг.

– Вовенарг, господи боже! Я ничего у него не читал. Только слышал о нем.

Анник провела языком и по нижней губе.

– Ах ты, стерва! Наверняка это единственная строка из Вовенарга, которую ты знаешь. Наверняка ее вычитала в словаре цитат.

– «Il faut tout attendre et tout craindre du temps et des hommes».

– Et des femmes.

– «Il vaut mieux…»[67]

– Ладно, ладно, сдаюсь. Не хочу больше ничего слушать. Ты – гений. Ты – ходячая Национальная библиотека.

Когда-то я плакал, если проигрывал. Теперь я бесился – делался раздражительным и агрессивным. Я смотрел на Анник и думал: я бы мог тебя возненавидеть.

Волосы снова упали ей на лицо. Она убрала их и вновь приоткрыла губы. Это опять могла быть пародия – но даже если это была пародия, ее можно было понять как призыв. Именно так я и понял.

Когда мы закончили заниматься любовью, она оторвалась от меня и легла на левый бок. Я приподнялся, чтобы ей не было тяжело, и лег рядом, чувствуя себя постаревшим на несколько недель. Странно, какие скачки совершает Время; такими темпами я уже очень скоро повзрослею до своего настоящего возраста. Я смотрел на ее веснушчатое лицо и вспоминал наши с Тони изощренные и отчаянные фантазии. Теперь вероятность кастрации посредством нацистского рентгеновского облучения казалась весьма отдаленной, а теория ДСС – скучной и излишне академичной. Секс до свадьбы – трижды эпатаж и дважды скандал в школе – вдруг перестал восприниматься как буржуазное обывательство. А как насчет схемы разделения десятилетий? Если она верна, то у меня остается всего год Секса, а потом – тридцать лет то войны, то затишья. Сейчас это казалось маловероятным.

Рядом со мной спала Анник. Ей, наверное, что-то снилось; она тихонько вздохнула – и это был вздох озадаченной боли. Вот она, жизнь, думал я: спор о Рембо (который я выиграл… ну, более или менее), секс после обеда, девушка, которая спит рядом, и я – бодрствую, сторожу, наблюдаю. Я выбрался из постели, нашел свой альбом для эскизов и нарисовал вымученный портрет Анник. Потом вздохнул и поставил под рисунком дату.

3

Редон, Оксфорд

Я приехал в Париж с твердым намерением погрузиться в местную культуру, язык, уличную жизнь и – я бы добавил с нерешительным легкомыслием – в местных женщин. Поначалу я специально избегал соотечественников-англичан, а также английских газет и английских книг; язык сам отказывался произносить англицизмы типа «виски» и «кока-кола». Я начал жестикулировать при разговоре: языку и губам приходилось слегка напрягаться, чтобы правильно выговаривать французские гласные, и точно так же рукам приходилось осваивать новые пространства жестов. Я проводил тылом запястья по нижней