Читать книгу - "Восточный ветер – Западный ветер - Перл С. Бак"

приободрил. Брат не стал объяснять, что отец отзывается о ней неуважительно.

Я слышала, отец теперь часто бывает у них, забавляясь тем, что разглядывает чужестранку и обучает ее новым словам и фразам. Как-то раз он послал ей сладости, а в другой – карликовое лимонное деревце в зеленом глазурованном горшке. Мой брат, однако, старается не оставлять их наедине.

Иностранка ведет себя как дитя. Она ничего не понимает.

* * *

Вчера, поздравив маму с праздником, я вновь заглянула к жене брата. Я не рискую задерживаться надолго, чтобы не навлечь на себя материнский гнев, иначе мне вообще запретят бывать у брата.

– Теперь ты счастлива? – спросила я.

Она улыбнулась своей живой улыбкой, и серьезное лицо ее, как всегда, озарилось, будто солнце вдруг выглянуло из-за туч.

– Думаю, да, – ответила она. – По крайней мере, хуже не стало. Я не видела его мать с тех пор, как заваривала для нее чай… В жизни не заваривала чай подобным образом! Зато его отец бывает у нас почти каждый день.

– Нужно набраться терпения, – посоветовала я. – Придет время, и моя августейшая мать смягчится.

Лицо иностранки мгновенно посуровело.

– Я не сделала ничего плохого, – с трудом сдерживая гнев, возразила она. – Разве любить и выйти замуж – преступление? Его отец – единственный друг, который у меня здесь есть. Он добр, а мне этого так не хватает! Не знаю, сколько еще смогу выдержать взаперти!

Она тряхнула головой, откидывая назад короткие светлые волосы. Внезапно ее синие глаза потемнели от гнева. Я проследила за направлением ее взгляда.

– Опять эти женщины! Я для них словно развлечение! Мне до смерти надоело, что на меня глазеют. Почему они всегда шепчутся, подглядывают и тычут в меня пальцем?

Она кивнула в сторону лунных ворот, где кучкой столпились наложницы с детьми и полудюжина рабынь. Они с показным равнодушием жевали арахис, а сами тайком наблюдали за иностранкой и пересмеивались. Я бросила на женщин неодобрительный взгляд, однако те сделали вид, что его не заметили. Наконец жена брата потянула меня за собой в комнату и плотно закрыла тяжелую раздвижную дверь.

– Видеть их не могу! – сердито сказала она. – Я не понимаю ни слова, но знаю, что они с утра до ночи говорят обо мне.

Я попыталась ее успокоить.

– Не обращай внимания. Они невежественны.

Иностранка покачала головой.

– Мне надоело изо дня в день терпеть одно и то же.

Она замолчала и нахмурилась, словно о чем-то задумавшись. Я ждала, сидя рядом с ней в большой темной комнате. Наконец, поскольку нам больше нечего было сказать друг другу, я огляделась по сторонам и отметила некоторые изменения, вероятно сделанные для того, чтобы придать комнате более западный вид. Мне они показались довольно странными.

На стенах беспорядочно висели картины вперемешку с фотографиями в рамках. Проследив за направлением моего взгляда, иностранка просветлела лицом и с готовностью пояснила:

– Это мои родители и сестра.

– А братьев у тебя нет? – спросила я.

Качнув головой, она едва заметно скривила губы.

– Нет. Да и кого это волнует. Мы не так озабочены сыновьями.

Несколько озадаченная ее интонацией, я встала, чтобы рассмотреть фотографии. На первой был изображен степенный пожилой мужчина с остроконечной седой бородкой и таким же, как у иностранки, сумрачным взглядом из-под тяжелых век. У него был высоко посаженный нос и лысая голова.

– Мой отец – профессор. Он преподавал в колледже, где мы с твоим братом познакомились. – Она подошла ко мне и с нежностью посмотрела на лицо старика. – Странно видеть его в этой комнате. Он здесь чужой, как и я… – В ее тихом голосе прозвучала нотка грусти. – Но еще мучительнее видеть мамино лицо!

При этих словах она оторвала взгляд от второй фотографии, вернулась к своему креслу и взяла со столика белую материю. Я никогда раньше не видела ее за шитьем. Она надела на палец странный металлический колпачок, совсем не похожий на настоящий наперсток, охватывающий средний палец, и держала иглу, словно кинжал. Оставив замечания при себе, я вгляделась в лицо ее матери. Оно было миниатюрным, изящным и по-своему добрым, хотя обрамляющая его копна седых волос несколько портила благообразный вид. Лицо сестры, очень молодое и улыбчивое, имело необычайное сходство с материнским.

– Ты, наверное, очень хочешь с ней увидеться? – вежливо поинтересовалась я.

К моему удивлению, иностранка покачала головой.

– Нет, – резко ответила она. – Я даже не могу ей написать.

– Почему? – недоумевала я.

– Потому что все, чего она боялась, сбывается. Нельзя, чтобы она увидела, в каком я положении! Она слишком хорошо меня знает и обо всем догадается из письма. Я ни разу не писала ей с тех пор, как приехала сюда. Ах, дома все складывалось так чудесно!.. Моя младшая сестра считала наш роман идеальным, а я… Ты не представляешь, каким галантным кавалером он умеет быть. Мне еще никто не говорил таких слов. Ухаживания других мужчин казались банальными и пресными. С ним я иначе взглянула на любовь. Но мама всегда боялась… Всегда!

– Боялась чего? – озадаченно спросила я.

– Что я не обрету счастья вдали от дома… Что его семья… что они каким-то образом нам помешают. И похоже, ее опасения начинают сбываться. Не знаю… Такое чувство, будто я попала в ловушку. Сидя взаперти, за высокими стенами, я представляю себе разное… О чем говорят эти люди? Что на самом деле думают? Их лица непроницаемы. По ночам мне страшно. Порой я думаю, что лицо моего мужа такое же гладкое и бесстрастное. Там, дома, он казался одним из нас, и в то же время был в нем какой-то особый шарм… А теперь он словно ускользает от меня, становится чужим. Не знаю, как объяснить… Я привыкла говорить то, что думаю, выражать свои чувства открыто и непринужденно. А здесь меня окружают только молчание, поклоны и косые взгляды. Я бы не так остро переживала несвободу, если бы знала, что за всем этим кроется… Я говорила ему там, дома, что ради него готова стать кем угодно, хоть китаянкой, хоть дикаркой. Но я не могу, не могу! Я навсегда останусь американкой!

Все это жена моего брата изложила единым духом, частично на своем языке, частично на том немногом, что знает из нашего. Она возбужденно жестикулировала и хмурила брови; ее лицо выдавало крайнюю степень волнения. Я не предполагала в ней подобной словоохотливости. Речь иностранки лилась стремительно, словно забивший из скалы поток. Я пребывала в чрезвычайном смущении: до сих пор мне не приходилось видеть, чтобы женщина так обнажала душу. Во