Читать книгу - "Большая река течёт тихо - Вячеслав Иванович Мойсак"

как бы посодействовал, чтобы вернуть сына домой. Тот же, посмеиваясь, говорил ей: мол, ничего страшного, пусть едет в Германию, не один же он, а много таких. И стал расхваливать, как там хорошо, будто на курорт какой людей отправляли, а не в рабство. Поля тогда подумала: «Если так хорошо, почему же ты своих детей туда не отправляешь?» И, не зная, что говорить, взмолилась: «Я ж ему и хлеба не дала с собой на дорогу, тогда на скорую руку завела, а они взяли и не выпустили!» На что Тыква, прикинувшись простаком, воскликнул: «Что, хлеба нет у вас? Так зайди к моей супруге, лет спустя, невестка — жена Бориса, когда рассказывали ей про этот случай, самоуверенно заявляла: «А я бы так никогда не поступила: отдать ребёнка вместо мужа! Ой, извините меня, это, не знаю, как называется». У Поли же тогда от переживаний, от мысли: «Что я натворила?», от острой жалости к сыну как будто что-то даже в голове помутилось. Когда пришла домой, обвела взглядом хату и спросила: «А что это у нас печь теперь как-то не так стоит?»

А Борис, когда их погрузили в товарный вагон и повезли на запад, потом рассказывал: от сильного потрясения, от тоски и переживания, не рассчитывая, что всё так обернётся, упал на пол и спал, не подымаясь, почти сутки. К счастью, с ним в одном вагоне оказался младший брат Степана Бондина Никита, почти одногодок Бориса. Его тоже постигла участь быть отправленным в Германию. У него было с собой кое-что из продуктов, успел захватить, так он во время пути делился с Борисом.

19

Была на семью Бондиных и другая напасть, кроме той, что Елена чуть было не отправилась в немецкое рабство. Это уже ближе к концу войны.

В их новой хате, где когда-то находилась польская школа, поселились немцы, а самим Бондиным вновь пришлось перейти в клеть, в которой жили раньше. Та хата немцам сразу приглянулась: новая, просторная, окна большие — светло, ни в одной крестьянской хате таких не было, не зря же её поляки достраивали в качестве школы. Хотя там жили немецкие солдаты, но девчушка Вера никак не могла смириться с мыслью, что эта хата теперь принадлежит не им. Она всё равно туда заходила, пробиралась на печь, сидела там, грелась. Слушала, как гогочут, зубоскалят немецкие солдаты. Но ребёнка, надо отдать должное, они не трогали. Иногда даже угощали конфетами, которые присылали им из дома в посылках. Вера показывала их, но Елена не разрешала есть. Говорила: «Могут быть отравленными, лучше выбрось».

Полицаи догадывались, что глава семьи Степан всё же имеет связь с партизанами, с самим Кононом — одним из партизанских командиров. Но поймать с поличным Степана им ни разу не удалось. Тем не менее он им был как кость поперёк горла, и они решили принять меры. Однажды во двор Бондиных полицаями была подброшена немецкая винтовка и спрятана где-то за бочками с зерном. И вот спустя время к ним нагрянули с обыском немцы с полицаями. И у Степана на глазах «нашли» эту винтовку. «Всё, тебе хана, — заявили полицаи, — похитил у немецких солдат винтовку, прятал у себя в сарае, чтобы потом передать партизанам. Все ж видели… Попробуй скажи, что это не так!» Да, обвинение серьёзное, наказание за это грозило не только ему, но и всей семье. И Степана отправили в райцентр в гестапо. Держали в камере, каждый день водили на допрос, избивали, требовали признаться, откуда у него взялась эта винтовка, каким образом он связан с партизанами. Если не признается, грозили расстрелять. Продержали долго, но, ничего не добившись, отпустили пока домой. Дома, когда стал переодеваться, снял рубаху, супруга и дети увидели спину, всю исполосованную побоями. Им стало не по себе: это была сплошная рана — этакое кровавое месиво.

Но это было не всё, дело с «похищением винтовки у немецких солдат» не закончилось. Через какое-то время Степана отправили уже поближе к Кожан-Городку, в Лахву, тоже в гестапо. Там дело приняло более серьёзный оборот. Мол, раз ты по-прежнему упорствуешь: ни в чём не желаешь признаться, значит, придётся и семью твою привлечь, посмотрим, что тогда ты запоёшь. Супругу и детей тоже решено было отвезти в Лахву. Когда нагрянули, дома была Елена, сын и младшая дочь. Средней дочки не застали. Та, когда увидела, что к ним идут, успела убежать и потом отсиживалась на хуторе у родственников. Елене с детьми приказали собираться. Это увидела сестра Степана. Она прибежала и стала слёзно просить у немцев и полицаев, валяться у них в ногах, чтобы отпустили хотя бы этого мальчишку Захара. Иначе переведётся род Бондиных. Указывая на девчушку Веру, говорила: «Это дитя можете забирать. С него толку мало, его не жалко. А вот этого хлопца отпустите, прошу вас!» И те на удивление смилостивились и отпустили мальчишку. Указывая на дверь, сказали «вэк», то есть по-немецки «вон, иди отсюда». И Захар выбежал на улицу. Решил убежать к партизанам, чтоб в последующем мстить за сестру, мать и отца. А Елену и малолетнюю дочку повезли в Лахву. Сначала их тоже привели во двор, где размещалось гестапо. Оставили там и пошли доложить начальству. Ох и страху натерпелись Елена с Верой, пока находились в этих застенках даже такое короткое время. Какие-то крики слышались, стоны, кого-то там пытали, избивали. Потом послышался женский отчаянный крик, переходящий в визг, спустя какое-то время этот крик стал затихать и только слышался тяжёлый стон. Мать с дочерью всё это слышали. Вера хотя до конца и не понимала, что там происходило, но всё равно была сильно напугана. Елена же вся прямо сжалась от страха, когда подумала, что сейчас и до неё дойдёт очередь. Выйдут оттуда с окровавленными руками и поволокут её. Еле сдерживаясь, чтоб не застучать зубами от ужаса, охватившего её, наклонилась и зашептала дочке на ухо: «Если меня сейчас потащат туда, ты держись за сподницу (юбку) и не отпускай, беги за мной, держись за меня, что бы ни было».

Вскоре вышли и сказали, что их сейчас сюда пока не требуют. Пусть ждут, когда позовут. Это означало — не сегодня, так завтра или же через несколько дней, но всё равно возьмутся и за них. Просто им вышла пока отсрочка. Надо оставаться в Лахве поблизости от «учреждения» и ждать, когда их потребуют. Попросились на время к людям — местным жителям