Читать книгу - "Стеклянный мир - Кун Кун"

ее себе, но одна из прелестей молодости заключается в ее беспощадности. Когда надоедливые старики становятся невыносимыми, она может сбить их с ног одним ударом палки. Что же до бабки, бесчувственной статуи из плоти, то она обычно полусидела на обнажившем свои мускулы диване, обитом растрескавшейся кожей, и день за днем перебирала четки из сандалового дерева.

– Один раз произнести имя Будды Амитабхи – уже добродетель.

Пожелтевшую книгу добродетели заполняли черточки: по росчерку на каждую сотню произнесенного имени Будды Амитабхи. Бабка была неграмотной, и значки у нее получались кривыми, точно свастика на буддийских символах веры. Она накапливала горы бесценных заслуг перед Амитабхой в надежде обменять их на долгую жизнь, словно выменивая пшеницу на рис. Добираясь до последней бусины четок, она попадала на невидимый черный рынок инь и ян. Ступая своими короткими забинтованными ножками и держа в руках потрепанную приходно-расходную книгу добродетели, бабка дожидалась, когда же божество, которому подвластна продолжительность жизни, отрежет от себя лишнюю сотню лет, будто кусочек свинины, а она бережно сварит ее в котле и разделит между всеми домашними. Но сама она не ела свинину. Даже когда летом комары садились на ее иссушенные руки, она лишь легонько ерзала, наполняя свои медленные движения божественным милосердием. Однако за столом бабка подкладывала в тарелку Чжоу Вэй большую отбивную, вновь спускаясь из небесного мира без форм в обитель страстей и желаний и превращаясь в обычную заботливую старуху. Или же она угощала внучку яблоком, запрятанным за резными дверцами красного лакированного шкафа. Чтобы добраться до фрукта, нужно было преодолеть скопившиеся за десятилетия груды одежды, прогнившие картонные коробки с макулатурой, старую плевательницу и радиоприемник со сломанной антенной. Бабка не просто залезала в шкаф, а буквально проваливалась туда, выкапывая оттуда яблоко, точно из могилы. Когда Чжоу Вэй сжимала его в руке, оно казалось обмякшим влажным сердцем.

Впрочем, такие сцены можно было пересчитать по пальцам. Каждый раз Чэнь Сянлань доводила Чжоу Вэй только до входа в переулок перед небольшим домиком, позволяя ей самой постучать в дверь. Внучка была единственным оставшимся стальным прутом, соединявшим две половины сломанного моста, излишней каплей кровной вражды, посеянной между противоборствующими государствами. И поэтому некогда звонкие и четкие «дедушка» и «бабушка» превратились в застревающих в горле, приглушенных «деда» и «бабку», в полустертые гадательные надписи на древней каменной стеле, в сгнившее одинокое дерево, из последних сил цепляющееся корнями за землю. Даже Чэнь Сянлань никогда не называла их свекром и свекровью.

– Внимание – это тоже подарок, им же проще, и так даром внучку получили.

«Подарки», «внимание» – все эти слова приводили маленькую Чжоу Вэй в замешательство. В тот единственный раз, когда она осталась ночевать у родителей отца, бабка принесла ей подогретую в кружке с горячей водой коробочку молока. Чжоу Вэй не любила коровье молоко, но у бабки не было возможности об этом узнать, поэтому внучка, вставив в упаковку соломинку, осушила ее до капли под пристальным взглядом бабки, пока картонный пакетик не забился в конвульсиях. Разумеется, среди ночи Чжоу Вэй проснулась из-за потребности справить нужду. На цыпочках пробираясь в сторону туалета, она едва не споткнулась о случайно подслушанный разговор:

– Вот будешь с ней добр, а она этого и не оценит.

Шлепанье шагов – дедовы пластиковые сланцы, огромные, как опахала. Голос бабки, тонкий, как комариный писк, быстро заглушился голосом деда:

– Ее мать хоть раз тебя навещала за все эти годы? Даже фруктов на праздники не дарила.

Съеденное яблоко сжалось в кулак в животе Чжоу Вэй и принялось в ответ колотить по стенкам желудка. Тут снова раздался комариный писк:

– Ну я-то знаю, что в душе ты добрый. Иногда и внимания достаточно.

Достаточно, достаточно… Зубы сжались, превратившись в зубья пилы, которую тянули то в одну сторону, то в другую, разрывая тонкую кожу Чжоу Вэй и обнажая стыдливую плоть, красную, как яблоко «фуджи». Девочка в спешке вернулась в кровать, молоко давило на дамбу внизу живота, раздувая ее все сильнее, пока плотину не прорвало в пыльную эмалированную плевательницу, задвинутую под кровать. Жидкость лилась туда то с гулким стуком капель, то с отчетливым звоном металла, словно мышка, втихую решившая станцевать ночной менуэт и едва не пойманная и не подвешенная за хвост хозяйкой на дверях дома. Закончив, Чжоу Вэй юркнула обратно к себе в норку из одеяла, чувствуя кислый привкус во рту, налипший на зубы, и неблагодарно подумала, что ей и впрямь не нравится вкус молока.

Много лет спустя в один дождливый день пятнадцатилетнюю неблагодарную Чжоу Вэй, прятавшуюся за Чэнь Сянлань, привели в темную комнату, где сборище людей ходило по кругу, бормоча «ом мани падме хум». Шестисложная мантра, сгорая, превращалась в дым от противомоскитной спирали. Над головами кружился звуковой водоворот, а внизу – человеческий. В центре водоворота, скрестив ноги, сидел монах. Правой рукой он отбивал такт в деревянный барабан в виде рыбы, а левой перебирал четки. Чжоу Ботун достигла вершины своих дней.

– Иди. – Чэнь Сянлань подтолкнула дочь, а сама осталась стоять на прежнем месте, скрестив руки на груди: даже если им и удастся проникнуть во вражеский лагерь, нужно четко осознавать, где пролегает граница между Чу и Хань[63].

– Дедушка.

Старик, который сидел лицом к Чжоу Вэй, – генерал[64] с противоположной стороны доски, – возвышавшийся перед ней, как гора. Только когда одна из сестер отца похлопала его по плечу, опущенные веки встрепенулись, пока дед медленно выплывал из полусна. Он превратился в Шоу-сина[65] с новогодних лубочных картинок. Брови переросли положенные границы и теперь свисали вниз, точно метелки из белого тростника, соединяясь с волосами на висках, а вся голова напоминала бескрайнее камышовое болото. Лишь несколько волосков, пробивавшихся из широких ноздрей, оставались иссиня-черными, возможно потому, что долго не видели ни света, ни людей.

– Это Сяо Вэй. Помнишь Сяо Вэй? – Тетка наклонилась к его уху; ее голос был достаточно громким, чтобы заглушить песнопения.

Настороженный взгляд деда устремился к Чжоу Вэй. Он оглядел ее с головы до ног так внимательно, словно пытался определить под ультрафиолетовыми лучами, не поддельная ли она. Увы, в случае подделки возврат не гарантируется. Фразочка, промелькнувшая в голове Чжоу Вэй, почти заставила ее улыбнуться, но она тут же осознала, что улыбаться сейчас неуместно. Ей следовало бы заплакать, и чем горше были бы ее слезы, тем больше подходили бы к обстановке. Но она не могла плакать с того дня, когда раздался телефонный звонок. В день похорон шел дождь, завывал ветер и гремел гром. В такую