Читать книгу - "Лошадки Тарквинии - Маргерит Дюрас"

дыма. Но какое чудесное было утро!

— Лучшее с тех пор, как мы здесь, — согласилась Диана.

— А ты видел, — спросил Люди, — как солнце сияет на мраморе? Почти как в Греции. Можно просто потерять голову. Нет, не стоит жаловаться на жару.

— А кто жалуется? — спросила Сара.

— Нужно ее постичь, — сказал Люди, — прислушаться к ней. Тогда ты ее полюбишь.

Он повернулся к Жану.

— Вы много путешествовали?

— Порядочно.

— Правда, такого солнца нет больше нигде?

— Нет, нигде.

— Нет такой белизны, сухости, да?

— Да, и, потом, не знаю, здесь совершенно особый запах. — Он сделал паузу. — Я нигде не чувствовал себя таким счастливым.

Жак обернулся, взглянув на Жана.

— Понимаю, — помолчав, добавил Люди.

— Там, где была я, — добавила Сара, — солнце тоже совсем не такое, — оно серое, дождливое, — и небо тяжелое.

— Сколько солнц, — сказал, шутя, Жак, — и все разные.

Бакалейщик был на горе. Он что-то рассказывал. Старики внимательно слушали. Качали головами, соглашались. Все трое сидели у стены, перед ними стоял ящик. Стена была изрисована граффити с именами, политическими лозунгами. Последняя, самая свежая надпись обращалась к туристам: «Хватит болтать! Подумайте о пятидесяти тысячах безработных нашего департамента!» Но бакалейщик вел речь о своей жизни. Таможенники, с карабинами на ремнях, сраженные скукой, спали с раскрытыми ртами в тени у другой стены.

— А потом семьи пришли к соглашению, — рассказывал бакалейщик, — и устроили свадьбу. Я оставил службу в военном порту. И мы сразу купили лавку. Ей нравилась бакалея, нравилось продавать. А мне — нет, но я любил ее, так что это не имело значения. Бедняжка…

— Привет, — воскликнула Джина, — мы принесли фаршированные помидоры. Думаю, по такой жаре их лучше начинять овощами.

— Она тоже тебя любила, — сказал Люди.

— Нет, — сказал бакалейщик, — она и на час не могла отвлечься от лавки, и так двадцать лет. Поначалу мне все время хотелось прокатиться на лодке, мы же у моря. Она считала это безумием. Два года ее упрашивал. Потом уже не просил.

Все расселись в тени у стены, старуха подвинулась. Сара оказалась между Люди и Жаном. Жак устроился напротив, у стены поменьше.

— А теперь, — сказал Жан, — не хотите прокатиться?

— Нет, вместе с ней я потерял всю радость жизни. Осталась только горечь.

— О, нет! — воскликнул Люди. — Не надо так говорить.

— Нет, после двадцати лет с женщиной, которая не меняется, прежним не станешь. Ты разрушен до основания.

— Я хотела сделать их с мясом, — сказала Джина, — но хорошего не нашла.

— Через пять лет она перестала меня звать по имени, она звала меня… по-другому. И многие в деревне, особенно дети, приходившие в лавку, звали меня, как она. Но в конце концов это уже ничего не значило. Забавно, я никогда никому не бил морду. Если бы я захотел, я бы мог переломать носы всей коммуне, но я этого не сделал.

— А я бы сделал, — сказал старик.

Старуха, соглашаясь, жалобно застонала. Она слушала бакалейщика с великим вниманием и о своей собственной истории ненадолго забыла. Сегодня она выглядела менее сонной.

— Забавно, я никогда не думал ее бросить. Как-то не приходило в голову.

Все замолчали и смотрели друг на друга. Жан достал из кармана пачку сигарет и пустил по кругу. Сигарету взяла только Сара. Жак в недоумении взглянул на Жана. Он часто смотрел на него после разговора о солнце.

— Значит, морду вы так никому и не набили? — спросила Диана.

— У меня был принципы, я хотел использовать силы для чего-то хорошего, хотел быть приветливым. Ждал случая проявить благородство. Но не представилось. Мне было бы противно использовать их лишь ради себя.

— Эх! — улыбаясь, воскликнул Люди, — можешь говорить что угодно, но ты же тощий, как спичка! — Он рассмеялся. Бакалейщик тоже, но как-то печально. — Если уж рассказываешь о себе, нужно говорить обо всем. Ты был сильным, но проломить головы всей коммуне…

— А как же дзюдо? Когда я ушел со службы в порту, я был чемпионом дзюдо. Тогда много кто увлекался, но я был лучшим. Я мог уложить всю деревню. — Он выставил руку, демонстрируя выпад.

— Получается, с возрастом ты усох?

— А я ему верю, — воскликнул Жак.

— А что, если и он в это верит, — сказала Джина, — разве не это главное?

— Я говорю правду. Я двадцать лет сохранял навыки дзюдоиста. Это помогло мне стерпеть многое, и толку в том не было никакого, но я не хотел пользоваться приемами, не хотел прибегать к силе. Я говорил себе, придет день, и ты ею воспользуешься, проявишь свое благородство, случай обязательно подвернется, ты не переживай. Но этого не случилось. Такая история.

— Простите, — сказала Диана, — но лучше бы вы воспользовались своими умениями по отношению к ней, — что-то придумали с этим дзюдо.

— Нет, ничего бы не вышло. Очень скоро она превратила меня в мужчину, которого уже никто не полюбит, ни одна женщина, даже она сама.

— Ты сам все это себе напридумывал, — воскликнул Люди.

— Нет, я стал мужчиной без гордости и, как она, без… тяги к любви. — Он удрученно добавил: — Но она была мне верна, как собака, ни разу за двадцать лет ни на кого не взглянула.

— И правда, — печально сказал Люди, — женственность в браке растрачивается. — Он посмотрел на Джину, которая уже теряла терпение.

— Не всегда, — сказал Жак, — кто-то ее сохраняет. Не обобщай.

— Так что с кюре? — воскликнула Джина. — Он приходил?

— Приходил, вернется вечером, — ответил старик, — но, — он посмотрел на жену, — думаю, мы смиримся, четыре дня прошло. Начальник таможни тоже приходил.

Женщина опустила глаза и вздохнула. Они помолчали.

— Мне кажется, — сказал бакалейщик, — я стал какой-то злой.

— О, нет! — воскликнула Диана.

— Да, все из-за дзюдо, я так и не воспользовался тем, что умею…

— А почему начальник таможни, а не кто-то еще? — осведомился Жак. Он посмотрел на Жана, натянуто улыбнувшись.

— Слишком долго искал случая проявить благородство, если бы я мог, то как-то спровоцировал бы ситуацию. — Он налил стакан вина. Должно быть, с утра он выпил уже порядочно. Он предложил выпить Жаку, тот согласился.

— Случай проявить благородство, — проговорил тихо Люди, — или, может, что-то другое…

— Так что, вы собираетесь уезжать? — Джина обратилась к старухе.

— Мы здесь уже четыре дня.

— Все ждут случая проявить благородство, — произнес Жак, — и никто никогда не прибегает к приемам дзюдо. — Он обращался к Люди. — Не стоит себя изводить. Таков наш удел.

— И все же, — проговорил Люди.

— Нет, — воскликнула Сара, — не все ждут подобного случая.

— Бакалейщик, — сказала Диана, — вам лучше отправиться в город.

— Слишком поздно. Что мне теперь делать в городе?