Читать книгу - "Вильгельм Телль на новый лад. Бросок! Неудобные деньги. Дева в беде - Пэлем Грэнвилл Вудхауз"

– Дождь прекратился, – сказал он, – но мостовые еще мокрые. Ваша светлость не забыли надеть прочные галоши?

Выпад явно достиг цели, но великий князь отвечал со всей невозмутимостью:

– Дождь, – объявил он, попивая вермут, – всегда мокрый, а иногда и холодный.

– Но он никогда не идет снизу вверх, – подчеркнул принц.

– Насколько я могу судить, нечасто. Вы наблюдательны, дорогой принц.

Воцарилось молчание; затем принц, сбитый было с толку, возобновил атаку.

– От Чаринг-кросса до Хаммерсмитского Бродвея быстрее всего добираться на метро.

– Людям случалось умирать на Хаммерсмитском Бродвее, – непринужденно отметил великий князь.

Принц заскрежетал зубами. Он уступал своему изворотливому сопернику по части дипломатического языка и сознавал это.

– Солнце встает на востоке, – воскликнул он, чуть не задыхаясь, – но оно сядет… оно сядет!

– Будто курица на яйца, – прозвучал циничный ответ.

Остатки самообладания покинули принца. Эфемерная дипломатическая болтовня ужасно действует на нервы тому, кто к ней не расположен. Ей самое место в сверкающей бальной зале при каком-нибудь фривольном дворе. Если человека только что ошикали в мюзик-холле, да еще стараниями другого, и он пытается вырвать у собеседника признание, она просто бесит.

– Курица! – отозвался он, сжимая и разжимая кулаки. – Вы изучали куриные повадки?

Ему казалось, он вот-вот добьется правды, но искусный дипломат, стоявший перед ним, выкручивался и из более затруднительных положений.

– Пулярки на южной стороне, – лениво процедил он, – обычно с желтыми ножками и созревают быстрее.

Принц стал в тупик. У него не было готового ответа. Вмешалась барменша.

– Смешно как вы говорите оба!

Этого хватило. Вполне безобидное замечание стало последней каплей. Принц грохнул кулаком по стойке.

– Да, – загремел он, – ваша правда. Мы говорим смешно, но пора покончить с этим. Я устал от словесной пикировки. Прямой ответ на прямой вопрос: вы посылали сегодня свои войска, чтобы меня ошикать, или нет?

– Мой дорогой принц! – Великий князь поднял брови.

– Посылали или нет?

– Мудрец, – заявил русский, все еще надеясь на увертки, – не глядит по сторонам, разве что переходя улицу.

Принц расколотил стакан.

– Посылали! – рявкнул он. – Я знаю! Слушайте, вы! Даю вам шанс. Даю вам и вашим треклятым солдатам двадцать четыре часа, считая с полуночи, чтобы покинуть страну. Если не уберетесь, то…

Он выдержал драматическую паузу. Великий князь медленно допил вермут.

– Вы видели мое профессиональное объявление в «Эре», любезный принц? – спросил он.

– Видел. Ну и что?

– И ничего не заметили?

– Нет.

– А-а. Будь вы более внимательны, вам бы бросилось в глаза: «Постоянное место жительства – Хэмпстед».

– Вы имеете в виду…

– Я имею в виду, что не вижу надобности менять объявление ни в малейшей степени.

Снова нависла напряженная тишина. Двое мужчин вперили глаза друг в друга.

– Это ваше окончательное решение? – спросил германец. Русский поклонился.

– Вот, значит, как, – сказал принц, поворачиваясь к двери. – Имею честь пожелать вам всего хорошего.

– Вам также, – отвечал великий князь. – Осторожно, ступенька.

Глава XIX

Генеральное сражение

Известие о том, что дошло до открытого разрыва между генералами-завоевателями, не заставило себя долго ждать. О нем взахлеб говорили в ранних изданиях вечерних газет. Поспешно заручились мнениями д-ра Эмиля Райха[80], д-ра Салиби[81], Эугена Зандова[82], мистера Чиозза-Мани[83] и леди Гроув[84]. В редакциях молодые люди с крутыми шишковатыми лбами строчили очерки о двух генералах. Все бурлило и кипело.

Тем временем устроители лондонских публичных зрелищ не отходили от телефонных и телеграфных аппаратов. Ссора произошла вечером в пятницу. Если не принять меры, бой мог начаться уже субботним утром. Не надо быть финансовым гением, чтобы подсчитать убытки для представлений, назначенных днем в субботу. Пострадали бы утренние спектакли. На ложах и партере, возможно, сражение бы не так сказалось, но сборы за дешевые места и галерку, несомненно, упали бы донельзя. Для публики, заполняющей театральную галерку, масштабная баталия неотразима. Если заурядная уличная драка собирает сотни зрителей, надо думать, никакое лицедейство на подмостках не выдержит конкуренции с битвой германской и русской армий.

Многочисленные футбольные стадионы также понесли бы тяжелый урон. В «Олимпии» должен был состояться грандиозный карнавал на роликовых коньках, и он был бы испорчен.

Не прошло и часа с появления первой вечерней газеты, как делегации от устроителей зрелищ поспешили в оба лагеря. Они представили положение дел откровенно и красноречиво. Генералы не остались глухи. Армии обменялись парламентерами, и в конце концов было решено приостановить военные действия до утра понедельника.

* * *

Хотя владельцы театров и директора футбольных клубов остались довольны, в некоторых отношениях вышло неудачно. С точки зрения историка, это все испортило. Если бы не отсрочка, читатели нашей хроники, вероятно – даже обязательно, – получили бы яркий и мастерский отчет о великом сражении, с подробным описанием победной тактики. Расположение тех или иных полков, военные хитрости, стремительные атаки, стратегические отступления и уроки войны – все было бы разложено по полочкам.

А так из-за неуместного добродушия генералов-противников назначенная дата была изменена, и историку остается лишь зафиксировать результат.

В субботу не позже четырех часов пополудни собралась легкая дымка. С наступлением ночи видимость ухудшилась, но фонари все еще можно было разглядеть на несколько шагов – для старожилов Лондона ничего из ряда вон выходящего. Только утром в воскресенье лег настоящий туман.

В воскресенье лондонцы проснулись и обнаружили, что свет застилает «лондонский особый»[85], самый плотный и желтый за много лет. В такие дни клерка из Сити бодрит мысль: наконец-то у него появилась причина для опоздания, которую в кои веки не встретят насмешливым недоверием. Люди провели день дома в надежде, что назавтра распогодится.

– Куда им воевать в таких условиях, – судачили они.

В понедельник утром туман невероятно сгустился. Он окутал Лондон, как одеялом. Люди качали головами.

– Отложить им придется.

Такие шли разговоры, когда внезапно раздалось: «Бум!» И еще раз: «Бум-м-м!» Била тяжелая артиллерия. Сражение началось!

* * *

Не хочется ворчать или ныть, но все же досадно, что достопамятная баталия, битва, столь знаменательная для мировой истории, велась в таких условиях. Лондонские журналисты тогда блистали живописными репортажами. То было время живописных репортажей, ярких словесных картин. В каждой редакции ждали люди, способные с ходу расписать бой так, что даже лектору из Ассоциации молодых христиан[86] захотелось бы в штыковую атаку; люди, сыпавшие эпитетами и восклицательными знаками, пока читатель чуть ли не слышал грохот пушек. Там они и оставались – без дела, в праздности, – будто броненосцы в доках. Они были бессильны. Барт Кеннеди начал было