Читать книгу - "Записки Терезы Нумы - Дача Мараини"

стали драть нос, держаться так, будто им принадлежит весь мир. На самом же деле все они сплетницы, скупердяйки, подлюги!

Я написала моему брату с просьбой помочь мне. Впустую. Никакого ответа. Может, жена порвала мое письмо, не знаю. Так или иначе, но я сидела в этой проклятой тюрьме в холоде и голоде. Тогда еще это была женская тюрьма при монашеском ордене терциариев; потом, через несколько лет, ее переделали в тюрьму Ребиббиа.

Тогда — а было это в сорок четвертом году — тюрьма представляла собой жуткое зрелище: камеры обшарпанные, без отопления, ни душей, ни уборных. Словом, сущий ад. Голодна я была все время. Монашки смотрели на меня косо, потому как я непрерывно бунтовала.

Большинство этих монашек работают там до сего времени. Например, сестра Кармине, которую заключенные прозвали Святая Кувалда. Ее все знали, и была она из самых гнусных. Она непрерывно пускала в ход свои железные кулачища, за что и прозвали ее Кувалдой. Теперь она действует поосторожнее, поскольку тюремный режим несколько изменился и заключенные стали не такими покладистыми.

Еще была там сестра Амалия, женщина скорее славная, всегда-то у нее глаза были на мокром месте. Даст тебе затрещину, а сама тут же в слезы. С ней бы еще жить можно. Была сестра Изабеллона, испанка, здоровенная баба, с руками что твои клещи! Землю вскапывала не хуже любого мужика. Ей бы только с убийцами и возиться. Бывало, схватит тебя за шиворот и так треснет по башке, что и через неделю не очухаешься. В прежние времена она здорово дралась, теперь же, как подул другой ветерок, стала повежливее.

Помню еще сестру Бьянкоспино. Эта заключенных жалела, не дралась и даже голоса не повышала. Она помогала заключенным писать письма, много читала. На беду, ее скоро от нас убрали. Говорят, что из-за происков других сестер, считавших, что слишком уж она к нам добра.

Была еще сестра Микелина, на редкость продувная бестия. Сестра Кинта всегда улыбалась, но по натуре змея змеей. Сестра Инноченца была бы вроде и ничего, но слишком уж падка была на подарки. Сестра Лелла дельи Анжели страсть как любила командовать, распоряжаться, наказывать. Кое-кто из тогдашних наших надзирательниц теперь уже умер, а кое-кто переведен в другие монастыри. Но большинство все еще на старых местах, и не приведи господь попасться к ним в лапы! И хотя нынче рукоприкладство вроде запрещено, но они не мытьем так катаньем умудряются вытряхнуть из тебя душу.

Святая Кувалда, когда я в сорок пятом году попыталась было протестовать в тюрьме Мантеллате, велела привязать меня к кровати и высечь.

В пылу борьбы я потеряла зуб. Тогда в камерах были еще раздвижные решетчатые перегородки с острым крюком посередине. В борьбе с надзирателями, которые силой хотели меня связать и напялить что-то вроде смирительного балахона, я ударилась лицом об этот крюк.

Балахон они так и не сумели на меня надеть, потому что я бешено сопротивлялась, ускользала из их рук, как угорь. Тогда один из них, придя в ярость, толкнул меня на этот крюк. Я услышала треск. Рот наполнился кровью. Затем этот зуб вроде снова прирос, но так только казалось. Обгладывая рыбьи кости и жуя черствые корки, я снова его расшатала, и в конце концов он выпал сам по себе.

Содержали нас в Мантеллате чудовищно. Кормили впроголодь, стены сырые, в плесени, одеял не было, уборных тоже. Пользовались парашами, которые потом сами выливали в общую выгребную яму. Из-за холода и сырости многие нажили себе туберкулез.

Страдали и другими легочными болезнями. Заключенные часто болели плевритом. Кому не помогали с воли, бедствовали очень. Сама не пойму, как это я не заполучила там туберкулез, ведь мне никто не слал передач, и жила я только тем, что давали в тюрьме. Может, оттого, что у меня от природы здоровые легкие. Но от голода я страдала ужасно — от неизбывного, пронзительного голода.

Через несколько месяцев меня перевели во Фрозиноне. Перевели меня из-за ссоры с моими подружками Лили и Джеммой. Сидя в тюрьме, я вдруг открыла, что эти мерзавки занимаются любовью.

Вот почему, доперло до меня наконец, эти двое всегда вместе! Вот почему они под разными предлогами гнали меня прочь! Я хотела быть с ними и никак не могла понять, почему они меня гонят. Видела, что они часто уединяются. А я-то, дура, все лезла к ним с разговорами, думала, что мы подруги, а оказывается, у них между собой любовь, в которой я была совсем лишней.

Но был, правда, и другой повод для ссоры: я обвиняла их в том, что они меня выдали на следствии.

— Вы мне наобещали, — говорила я им, — с три короба: купим машину, поделим деньги! Вы меня втянули в воровство, насулили золотые горы, а потом, когда вас схватили, вы мигом меня выдали! Я, например, все отрицала. Сказала, что знать ничего не знаю. Я так сразу и объявила судьям, карабинерам, всем: с вами не знакома и ничего не знаю. Вы скверно поступили, выдав меня; вы должны были тоже все отрицать.

— Нет, — возражали они, — мы рассказали все, как было, почему мы одни должны садиться в тюрьму? Пусть уж сидят все, кто участвовал в этом ограблении.

— Как так? — говорю я. — Вы же сами обучали меня святому правилу отрицать все?

Тут в разговор встряла Пьерина Ланца, старожилка тюрьмы, у которой был богатый опыт по части ограбления квартир. Она сказала:

— Вы ее втянули в воровство, наобещав автомобиль и всякое другое барахло; стало быть, вы ее совратили, поскольку до этого она никогда не воровала, а теперь еще скандалите! Вы должны были промолчать о ней, пусть бы она сама выпутывалась из этой истории. Какого черта вы втянули ее в воровство? Пусть всю вину возьмет на себя кто-нибудь из вас, и вы все трое получите меньший срок, а двое, быть может, даже свободу.

— Ну, это уж наше дело, — сказала Джемма, — тебя это не касается.

Пьерина подошла ко мне и сказала:

— Гляди, что за стерва эта сардка, эгоистка и сволочь. Она будет тебя топить из чистого упрямства. Эта из тех, кто и родную мать не пожалеет.

— А я все равно буду все отрицать, — сказала я.

— И правильно сделаешь, — поддерживает меня Пьерина, — отрицай все, и благо тебе будет.

На суде я и в самом деле все отрицала. Судья спрашивает:

— А кто же находился в доме?

Джемма говорит:

— Вот она, — и показывает на меня пальцем. Тогда я говорю:

— Нет,