Читать книгу - "Дегустация - Ксения Алексеевна Буржская"

ходил. Кстати, про улицы. Егора пора было перевезти из Москвы. Глеб жадно впитывает все происходящее, понимает, что описанная им Москва будет фальшивой, потому что то, что он видит здесь, — происходит здесь.

Линда, которая все еще неохотно разговаривает с ним после случая с кейтерингом, смотрит на него снисходительно, даже с презрением, иногда говорит тихо, стоя в дверном проеме между магазином и садом:

— Что с тобой происходит? Тебя как подменили.

Глеб отмахивается, ему и самому неловко, он старается сделать вид, что все это не всерьез. Тогда ему впервые приходит в голову, что их время с Линдой заканчивается. Что он больше не хочет показывать ей написанное, делиться личным, пускать ее в темное и неизведанное пространство текста, которое он сам только что обнаружил и был в нем одиноко, но беспредельно свободен и счастлив.

Линда не может этого не чувствовать, ее ужасно злит эта новая, затворническая жизнь. Когда она пытается вытащить его на ужин с друзьями или на выставку, Глеб просто врастает в землю: я не могу, говорит он. Пишу.

С каких пор ты писатель, спрашивает Линда. И Глеб не решается рассказать ей о том, что чувство, будто он был им всегда — где-то в другой жизни, — полностью забило его голову, как сныть.

Еще он ловит себя на том, что стал внимательнее. Не к Линде, к ее сожалению, а к миру вокруг. К событиям, словам и женщинам, которых он рассматривает теперь с интересом, с жадной мыслью: а вдруг есть другой вариант?

Случай с женщиной в баре окончательно выбил его из колеи, он пытается и не может найти объяснение всему происходящему. Он вспоминает тот вечер снова и снова, не может забыть ее лица, — как она взмахивала рукой или накручивала на палец прядь, и это не влюбленность, нет, это было именно узнавание, — и Глеб не может понять, почему это так его мучит. Вообще ведь у него плохая память на лица. Да и на имена. На разных мероприятиях люди часто подходили к нему здороваться, и он знал, что лицо знакомое, но никак не мог вспомнить имени. Или наоборот: помнил имя, но не узнавал в лицо. А еще неловкие ситуации, когда подходили двое и нужно было их представить, а он не мог — просто не помнил, как их зовут, — и выглядел невежливым идиотом.

Нет, тут другое. Мысль о том, что он проглядел что-то важное, что никак не сходилось у него в голове, чешется и зудит, и Глеб, конечно, знает, что придется с этим разобраться.

Он начинает с вопросов. Сначала — к себе. Перебирая воспоминания, он замечает странные разрывы в памяти. Он помнит себя урывками, лоскутным одеялом: первое воспоминание где-то в четыре. Московский зоопарк. Обезьянка сидит у него на плече. Помнит ли он это по-настоящему, или это воспоминание, восстановленное по фотографии? Следующее — он в первом классе, сидит за партой в третьем ряду. Опять же — точно есть такое фото, не факт, что воспоминание честное. Потом провал. Довольно долгий. А дальше сразу же пятый класс — сажали деревья во дворе школы. Он точно помнит, как втыкал в землю саженец — вишню-дичок.

Что же дальше? Довольно мутно. Глеб ловит себя на ощущении: все, что он помнит, — скорее плод его воображения, потому что каждое из воспоминаний всплывает в мозгу как украденное где-то, как сторонняя картинка с набором внешних деталей, и нет у них ни запаха, ни вкуса, ни эмоции.

Глеб фиксирует эти странности: заводит тетрадь, куда вносит людей, которых встречал и не узнавал, пытается описывать что-то, что, как ему казалось, с ним происходило, вносит вопросы к самому себе, надеясь найти ответ. Он гуглит болезни мозга: опухоли, шизофрению и Альцгеймера. Он идет к психиатру, но тот говорит, что не видит в ответах Глеба ничего особенного, разве что легкую депрессию.

Однажды, прогуливаясь вечером с Бетти по набережной Сены, он застает себя за довольно странным занятием: добрые сколько-то минут стоит и смотрит на свое отражение в воде, пытаясь разглядеть в лучах закатного солнца лицо другого, того, кто живет с обратной стороны реки. Бетти потянула его, а он вздрогнул и даже засмеялся — настолько абсурдной ему показалась собственная мысль. «Может, я сошел с ума?» — спрашивает он себя. Но ответить все еще некому.

Глеб думает о Мише. О романе. О том, может ли такое быть, что где-то есть другой Глеб Корниш, не он сам или, скажем, иная версия…

Вскоре он уже читает все, что может найти о параллельных мирах, — от фантастических рассказов до квантовых теорий. Ищет в интернете форумы, где люди обсуждают дежавю, фанфики про путешествия в прошлые жизни и истории вернувшихся. После долгих и невнятных поисков он приходит к мысли, что нужно обратиться к серьезной науке. Подняв свои связи в университетских кругах, он находит русскоговорящего ученого, живущего в Париже, специалиста по квантовой физике профессора Левина. Тот принимает Глеба у себя в квартире — в темном чулане на Монмартре, до которого едва ли дотягиваются солнечные лучи.

— Расскажите мне про многомировую интерпретацию квантовой механики, — выпаливает Глеб фразу, выученную заранее.

Левин усмехается и закуривает. В комнате повисает облако сизого дыма.

— Смотрите, — говорит Левин и начинает чертить в воздухе понятные только одному ему знаки. — Допустим, есть радиоактивный атом, он может случайным образом распасться в любой момент времени. То есть теоретически у атома есть два состояния: «распался» и «не распался». Так? Ну вот, и пусть у нас есть детектор, который фиксирует распад. Перед измерением состояния мир находится в суперпозиции обоих случаев. Так?

Глеб усиленно моргает и, кажется, даже слышит, как в его голове скрипят шестеренки.

— Согласно многомировой интерпретации, когда идет измерение (или, проще говоря, физическое взаимодействие с окружающей средой — декогеренция), происходит не выбор одного из исходов, а расщепление, или ветвление, Вселенной: в одной ветви мира атом распался (детектор сработал), а в другой — не распался (детектор молчал). Так?

Глеб молчит, как и детектор в своей версии вселенной, поэтому Левин шумно отхлебывает чай и продолжает:

— Выходит, каждый вариант становится реальным в своей собственной ветви вселенной. И если бы мы провели эксперимент с очень большим числом таких атомов, все возможные комбинации их распада и нераспада тоже происходили бы в одновременных альтернативных мирах. Понятно?

— Не очень, — признается Глеб.

Как теория вероятности допускает его, Глеба, перемещения