Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

спасение от скуки, от этой тоски сидит в нас самих. По-моему, можно быть счастливым и на зимовке где-нибудь в Антарктиде, если у самого тебя все в порядке и у тех, кто живет рядом с тобой. Нужно в себя заглянуть, там искать причину. И никогда не следует сваливать на обстоятельства. Обстоятельства в нас самих. Надо только приглядеться.

Валентина фыркнула:

— Это уже какой-то идеализм.

— Не знаю. Но я лично чувствую и понимаю все это так.

За стеной, у Лагутиных, часы пробили один раз, — наверное, половину третьего.

Кравцов повернул к себе голову жены, посмотрел в ее блестящие, отражающие уличный свет глаза:

— И знаешь еще что, Валюша? Нам нужен сынишка… Мальчик. Понимаешь?

— Я боюсь, — ответила она, прикрыв веки. — Боюсь.

— Чего?

— А вдруг начнется война? Что мы тогда с ним будем делать?

— Если бы все люди так думали — только о войне, — на земле давно бы не было жизни, Валюша, — сказал он, окунувшись лицом в ее пушистые, чуть-чуть пахнущие духами волосы. — Ты понимаешь, глупенькая: давно бы не было жизни…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Верно гласит народная мудрость: слово — не воробей, вылетит — не поймаешь. Нет, не надо было объявлять об этой проверке. Ни при каких условиях! Удалось случайно узнать самому — прими, как говорится, к сведению и исполнению, имей сие в виду каждую минуту. А тут взял и по глупости всполошил всех. Даже если и не всполошил — все равно дал соответствующую настройку на «подтягивание гаек» и нетерпеливое ожидание: когда же, в конце концов, завоет над позицией ревун? Скверно! Очень скверно! Но теперь уже ничего не попишешь: дело сделано, ошибка совершена, сказанного не вернешь.

Ясный сунул окурок в пепельницу, жестко сказал самому себе: «Отставить! Все отставить до утра. Утро вечера мудреней». Но когда лег — понял: нынче он сразу не уснет. Он видел во тьме загорелое, худощавое, с белесыми выцветшими бровями и усталыми глазами лицо замполита, слышал его решительный и резкий, как никогда раньше, голос.

— Напрасно вы предупредили людей о проверке, Александр Васильевич, — твердо сказал Долгушин. — И если подходить по-партийному…

— То что?

— …То получается, что вы, командир, толкаете их на обман. Советуете им обмануть командование, государство… И разумеется, самих себя.

«Заговорил на «вы», — значит, будет говорить серьезно и зло», — подумал Ясный.

— Я этого не считаю, — ответил он с удивившим его самого холодным упрямством. Потом уже мягче добавил: — Войди в мое положение, Иван Иваныч. В дивизионе меня не было больше месяца. До проверки — неделя. Если б я не уезжал в отпуск…

Долгушин поднялся, подошел к окну, закурил:

— Другими словами, вы никому не верите, кроме себя? Другими словами, вы сомневаетесь в том, что мы здесь работали как положено? — Он обернулся, хотел посмотреть Ясному в глаза, но командир дивизиона перелистывал на столе какие-то бумаги. — Мы здесь не бездельничали и не собираемся вас подводить…

— Речь не обо мне, Иван Иваныч, — глухо, с укором сказал Ясный. — Речь идет о дивизионе. Усвой ты это!

— Я знаю, у вас очень высоко развито чувство ответственности. Но им не обделены и другие. — Всегда очень спокойный, Долгушин в минуты возбуждения начинал говорить иногда возвышенно, иногда с долей иронии. Так было и теперь. — Вольно или невольно, но после сегодняшнего совещания капитан Базь должен сделать вывод, что, замещая вас, не справился со своими обязанностями. Вот ведь какая штука! Но даже если и так, зачем же при всех дискредитировать его? Да и ваш авторитет, кстати, сегодня очень пострадал. Извините, но вы, по-моему, не совсем себе представляете последствия вашего шага. Вы не обратили внимания, как поглядел на вас Кравцов?

— Нет, не обратил.

— Жаль.

Теперь — только вот теперь, ночью! — Ясный вспомнил, что никто из офицеров не поднял головы, когда он сказал о проверке. Никто, кроме Кравцова, не поглядел на него. А взгляд Кравцова был и горьким и недоуменным. Так смотрят на человека, который вдруг сделал что-то очень неожиданное и непоправимо плохое…

— Именно поэтому я и решил поговорить с вами, — продолжал Долгушин, выпуская дым в открытую форточку. — Поверьте, мне, вашему замполиту, дорог ваш авторитет среди подчиненных. Я обязан оберегать его не меньше, чем вы сами.

— Спасибо.

— Пожалуйста. И я думаю, что, когда вы хорошо обо всем поразмыслите, вы не дадите этому делу дойти до парткома.

Уже второй раз за эти сутки Ясный почувствовал смятение и беспомощность. Он вдруг опять увидел перед собой широко открытые, изумленные глаза старшего лейтенанта Кравцова, в которых так откровенно жили и боль и жалость, увидел и понял: Кравцов уже никогда не будет относиться к нему так, как относился до сих пор — влюбленно ловя каждое слово, перенимая его привычки, его манеру держаться, командовать, говорить. Даже носить фуражку!..

Нет, насчет авторитета Долгушин прав. Трижды прав! Неужели случилось то, что уже невозможно исправить, как невозможно вернуть прошлое? Ведь если вновь собрать офицеров и сказать им, что он поступил неправильно, предупредив их о проверке, разве после этого они не станут думать о ней, думать невольно, и невольно к ней готовиться? Разве они не станут думать, что он, их командир, хотел «скомбинировать»? Вот что значит один шаг, только один необдуманный шаг! Черт бы его взял, этого Никанорычева! Удружил! Действительно, может дойти до парткома. И действительно, все это попахивает жульничеством.

Ясный встал, шлепая босыми ногами, вышел в соседнюю комнату, закурил. Потом опять лег. Но уснуть не мог еще очень долго. Пока не посерело за окном, между ветвями густых акаций, и пока не было принято решение. Бессонная ночь оказалась мудренее утра.

2

Не заходя к себе в батарею, Кравцов легко взбежал по ступенькам на маленькое тенистое крылечко штаба дивизиона, козырнул дежурному и сразу — налево: там был кабинет Ясного. Постучал. Но обычного «Прошу!» в