Читать книгу - "Солнечный цирк - Гюстав Кан"

мои подкосятся, и я вдруг (облака бегут так быстро, так скользят по небу, ночь так мягко прячет свою волчью морду, отороченную кружевной бородой, легкой, как сладострастие…) снова окажусь в своем печальном одиноком кресле, в холодной библиотеке, откуда твои сильные руки вынесли меня на свободу.

– Ты по-прежнему окружен химерами? Ты страдаешь?

– Да, порой страдаю, но из-за себя самого.

– Ну и вини в таком случае только себя самого.

– Это гораздо тяжелее и мучительнее, чем если бы я страдал из-за тебя.

– Слушай! Там танцуют. Я слышу музыку.

– Звучит где-то далеко и прорывается сквозь тишину! Я долгое время считал, что именно так и надо ее слушать. Как на картинах старых мастеров: подвижники молятся перед яркими витражами, сквозь которые к ним проникает пурпурный и золотой свет, символизирующий для них жизнь; а когда чувствуют себя утомленными этим великолепием, они открывают окошко и смотрят на тех, кто идет по дороге, – на торговцев, на нищенствующих монахов, на какого-нибудь богатого рыцаря, а потом закрывают его и вновь погружаются в сверкающую раку своих грез.

– Давай пройдем немного наверх?

Они снова вышли на эспланаду.

– Отпущенные мне мгновения, Лорелея, одно за другим уходят в небытие. Днем их встречает нежность роз и вишен, тающая сладость винограда, быстрые приветствия доброжелательных торговцев, заученно говорящих: так, еще одно… спасибо, – и они хватают его; мгновения радости или печали одно за другим укладываются в открытые коробки. Вечером небытие принимает вас в мирное великолепие своего жилища. Карточные домики, дощатые театры, встречающие на входе колоннады разрушены, стихают любезные разговоры ни о чем: «как поживаете», «к вашим услугам, сударь»; небытие в своем черном бархатном халате становится проще, приветливее, скептичнее, ужаснее. Мои минуты, Лорелея, одна за другой уходят в небытие. До того как мы с тобой познакомились, я с радостью смотрел, как они исчезают. Я торопил их легкомысленный, упрямый рой. Они казались мне врачами, наполовину людьми, наполовину воронами, одетыми в черное, в белых жилетах и с черными крыльями. Они кружились в водовороте толпы, а на пороге небытия быстро входили в тесный коридор, ведущий в очень маленькое святилище. Раздавались голоса: «но позвольте… бытие или небытие… я не могу согласиться с тем, что этот молодой человек безумен… почему?… но, возможно, ему попросту надо приоткрыть мутное окно своей мансарды, за которым от него прячется реальный мир… реальный, реальный… как вы это понимаете?… реальный мир – это мир мечты… его друзья, старинные души грустных поэтов, в которых больше нет поэзии, но еще есть печаль, дружески приветствуют его… видения… химеры… точно вам говорю», они тарахтят, как попугаи, или как старые философы за столом, или как учителя в коллеже, потому что у моих минут были учителя… «Следи за собой… выходи… делай зарядку… возьми книгу… выбери самую веселую», и я выталкивал все эти минуты, всю эту педагогическую болтовню моей души на тесную паперть забвения; но теперь…

– Теперь?

– Теперь я молюсь, чтобы мои мгновения остановились, потому что жизнь коротка и счастье мимолетно; минуты исчезают с веселым жужжанием пчел, спешащих к далеким спрятавшимся великолепным цветам, – они им интереснее, чем моя душа, они улетают, больше не обращая на меня внимания; я бы хотел удержать их, но не знаю, как это сделать. Твои же минуты, моя солнечная Лорелея, благодаря волшебству твоей красоты от тебя не улетают: их задерживает твой взгляд, твои локоны, твои пальцы, твои плечи, и, приближаясь к тебе, я испытываю страх, что моя тяжелая поступь раздавит какую-нибудь прекрасную призрачную бабочку, искрящуюся радостным опьянением.

– Что ты имеешь в виду?… Слабая смертная женщина хотела бы, чтобы ей растолковали эти возвышенные речи.

– Я хочу сказать, что счастлив рядом с тобой, что это счастье приводит меня в ужас, что оно подобно светлому солнечному лучу, проникшему в старый дом и сеющему повсюду улыбки, за исключением нескольких темных закутков, где еще подрагивает давняя паутина, а на стенах поблескивают капли влаги. Я опасаюсь, как бы моя душа, которая научилась и привыкла вприпрыжку бежать за солнечным лучом, не испугалась бы однажды, не обманулась бы и не забилась бы в один из этих мрачных углов!

– Будь спокоен, я прослежу за этим, и знаешь… я хочу, чтобы ты был весел. Веселость так идет тебе. Смотри, падающая звезда… Знаешь, надо загадать желание, быстро, пока она не упала, и тогда оно исполнится.

– Ты загадала?

– Да.

– Ну так давай я его исполню. Что ты загадала?

– Я тебе скажу, но сначала надо дождаться, чтобы упала еще одна звезда, и настанет твоя очередь загадывать желание и моя очередь исполнять его.

– Но каково твое желание?

– Нет, не скажу, иначе ты не успеешь загадать.

– У меня есть одно желание.

– Это не одно и то же. Будь внимателен: все всегда считают, что желание у них наготове, а на самом деле это не так, и звезда падает.

Они облокотились на парапет и стали смотреть в восхитительную вечность, подвижную и монотонную. Вокруг них витали спокойные ароматы, поднимавшиеся из долины и опять в нее опускавшиеся. Лорелею и Франца омывали волны любви, ее голова опустилась на его плечо. В этот час, этой прекрасной ночью всё вокруг звучало: слышалось то сонное бормотание, то музыка поцелуев в куртинах, то трели заблудившихся птиц; казалось, какой-то волшебник соединил все эти звуки в торжественную мелодию, льющуюся под сурдину из труб огромного органа, которую подхватывали взволнованные скрипки, и все эти звуки ласкали человеческий слух, как спокойное дыхание моря, с мягким, тихим и почти таинстенным плеском замирающее в прибрежном песке.

– Смотри, смотри, звезда! Ты видел, она упала туда, за холм; ты загадал желание?

– Ну хорошо, я хотел бы, чтобы по крайней мере на две недели, на две долгие недели ты оставила цирк и чтобы мы провели эти две недели вдвоем, спрятавшись в каком-нибудь уголке… вот так.

– Ну что же, с удовольствием. Устроим это.

– А каково твое желание?

– Я скажу тебе в начале наших каникул; у тебя будет время подготовиться. Но ты согласен его выполнить, каким бы оно ни было?

– Согласен.

– Как я рада! Кстати, посвежело, вся эта темнота может нам навредить. Давай вернемся в город. Я хочу развлечься.

– Нет, останемся еще немного…

– Нет, нет, я хочу повеселиться. Побежали вниз наперегонки, кто быстрее.

Она бросилась вперед. Он поймал ее и поцеловал в волосы. Они замедлили шаг, но всё еще шли быстро. Миновали меланхоличного часового, стоявшего на посту у сторожевой будки около моста, пошли по темной, заросшей травой набережной; в окнах какого-то