Читать книгу - "Всё как всегда - Клэр Ломбардо"

близость, или страсть; или нанесение обид друг другу, или наблюдение за детьми, покидающими гнездо, или намерение и впредь возвращаться домой друг к другу в конце дня. Единение и расстояние одновременно, антипатия и притяжение, любовь и опустошенность. То, как движется время, леденящее и головокружительное; то, как двое удобно помещаются в одной постели сразу после рождения сына и непосредственно перед его бракосочетанием. Невероятные события, в самом деле, да еще столь многочисленные; она хотела бы остаться с ним здесь для составления такого перечня, да времени нет – им пора.

59

Церковь находится в Саут-Сайде, это приветливый унитарианский храм, неподалеку от старой квартиры на Пятьдесят четвертой улице. Она находит Бена то ли в чулане, то ли в кладовке: тот примостился на старом рабочем столе с подставкой для письма. Напротив, на подоконнике сидит его друг Ной, и Джулия вспоминает, как эти двое ходили в детский сад – крошечные круглоголовые человечки с пухлыми коленками и проницательными глазами.

– Мама, – говорит Бен.

– Миссис Эймс, – приветствует Ной.

– Джулия, – говорит Джулия. – Не помешала?

– Конечно нет, – говорит Ной и направляется к Бену.

Бен тоже поднимается, и они сцепляют руки, притягиваясь друг к другу в этом странно жестком мужском объятии; видит Бог, оба теперь – мужчины; Ной собирается в Нью-Йорк на поиски приключений, и она обнаруживает, что больше не ревнует к нему Бена, поскольку тот, ее сын, выглядит счастливым, по-настоящему счастливым, и готовится к собственному приключению; у нее в глазах стоят слезы от предстоящего расставания с ним, и она предполагает (хотя до конца не уверена), что эти двое тоже слегка расчувствовались.

– Рад вас видеть, миссис Эймс. – Перед уходом Ной останавливается, чтобы поцеловать ее в щеку. – Можно поздравить, да?

Она легонько кивает в сторону Бена, как бы советуя: вот кого надо поздравлять.

– До скорого. – Ной исчезает, оставляя их наедине.

От вида Бена в одиночестве Джулия замирает на пороге. Она видела его в костюме и раньше: в тесных примерочных сети «Нордстром», на выпускных торжествах и собеседованиях, но сейчас что-то в нем ее поразило, как удар под вздох. Колени его широко разведены, плечи сгорблены, в руке едва початый бокал шампанского. Он улыбается ей, и вдруг у нее в голове всплывает мелодия из «Маппет-шоу» и зрелище его теплого крошечного тела у нее на коленях: «Огни зажечь пора».

– Гостей встречаете? – спрашивает она.

– Да, конечно. Просто… взял минутный перерыв.

– Возьми больше, – говорит она. – Без тебя вряд ли начнут.

Вместо того чтобы обнять сына и попытаться вобрать его назад, внутрь себя, Джулия подходит к нему и начинает суетиться с его галстуком, причем бестолково, поскольку так и не научилась завязывать узел; Марк редко появлялся на людях при галстуке и всегда обходился без ее помощи.

– У тебя все хорошо? – спрашивает она.

– Да, – говорит он. – Абсолютно. Полный порядок.

Она смотрит ему в лицо, так похожее на лицо Марка, за исключением секундного колебания во взгляде, которое можно уловить лишь одномоментно, когда смотришь точно в нужную точку, – некий проблеск скептицизма (в сущности, не самое серьезное несовершенство), которое определенно унаследовано от нее.

– Честное слово, – говорит он. – Даже нервозности нет. Это странно?

У нее тоже не было нервозности перед свадьбой – отчасти, возможно, потому, что весь день получился немного искусственным: все пришли в костюмах и улыбались. Но и Марк ее не изводил в тот день, почти совсем.

– Нет, милый, это совсем не странно. – Она делает заключительную бестолковую попытку завязать на нем галстук. – Ты замечательный, – говорит она. – Тебе это известно? Ты всегда был замечательным – и замечательным останешься.

У него подрагивают уголки глаз.

– Мам.

Она качает головой.

– Ты знаешь, как сильно я… – У нее срывается голос.

Ее сообщник, Бен. Тот, кто тайно сопровождал ее в самые темные и постыдные моменты ее взрослой жизни: лежал, как в колыбельке, у нее на руках, когда она ночами, как сомнамбула, бродила по квартире, вынашивая мысли об исчезновении, а сама тихонько напевала ему песни поп-групп; сидел, пристегнутый, на заднем сиденье, пока она рыдала на парковке супермаркета «Здоровое питание»; перехватывал у нее инициативу, когда она уставала ему читать из «Гарри Поттера»: еще не знающий грамоты, он додумывал эпизоды по своему усмотрению («а потом он встретил в лесу оборотня, и сперва получилось очень смешно, а потом очень страшно, но в основном смешно ха-ха-ха, а потом все легли спать, конец, мама. Мама?»).

– Мам, – говорит он теперь, и ей интересно, вспоминает ли он когда-нибудь поздние ночи своего младенчества, когда она прокрадывалась к нему, вынимала из кроватки и укачивала в коляске, «мама без ума от тебя, бурундучок. Не будь тебя в этом мире, мама бы не поняла, что в нем происходит».

– Люблю тебя, – заканчивает она. – Ты ведь сам знаешь, как сильно, правда? Если мне случалось… Если создавалось впечатление, будто я… не такая, как тебе нужно, милый, прости меня. Прости, что я не всегда… знала, как правильно… или не понимала, что…

– Мам, – обнимая ее, говорит он. – Я тоже тебя люблю.

Через несколько недель после рождения Бена, предрассветной порой, на том футоне, в той спальне, что в квартире на Полине, она сидела с ним на руках и прикидывала его вес – уж очень уютно он помещался у нее на груди. Она перебирала его завитки цвета корицы и проводила пальцем по лбу, все еще исчерченному морщинками, как у волшебника, и думала, держала ли ее вот так на руках родная мать, рассматривая черточки ее лица и представляя, как оно изменится. Она задавалась вопросами: разрывалась ли у ее матери сердце по поводу того, что не находится в ее власти, и по поводу того, что находится; по поводу того, как ее дитя будет познавать мир за пределами материнских объятий; а кроме того, касались ли они с матерью лбами, как пони, поскольку именно так было заведено у нее самой с Беном – этой личностью, которая необъяснимым образом принадлежала ей.

А потом он – сын – открыл глаза, вгляделся ей в лицо, и она поняла, что он ее узнал.

Неужто, подумалось ей… и впрямь, вот оно, перед ней, сверкающее, как мыльный пузырь, запоздалое, конечно, чувство, но лучше поздно, чем никогда, немыслимый удар под вздох – любовь, такая сильная – до боли. Первое легко объяснимое чувство в ее жизни: любовь, любовь к этому крошечному, крошечному человеку; и на нее нахлынуло такое удивительное облегчение, когда наконец хоть что-то случилось так, как должно было случиться.

Сейчас она