Читать книгу - "Копенгагенская интерпретация - Андрей Михайлович Столяров"

очередной рекорд... И дальше: те же китайцы, никак им не успокоиться, опустили уже в другую Проталину специально сконструированный батискаф, набитый аппаратурой, бронированный, окруженный вихрем электромагнитных полей, через час вытащили остатки цепей, титановых, с полурастворенных звеньев которых капала бурая слизь; хорошо еще, что людей в батискафе не было, или все-таки были, кто их, китайцев поймет... Ну и приправой - ужасы в лагерях для эвакуированных, без чего сейчас не обходится ни одна новостная лента: не хватает палаток, продовольствия, воды, элементарных лекарств, наркоторговля, банды, перестрелки фанатиков из религиозных групп, во все стороны хлещут фонтаны кровавых брызг... Это в Средней Азии, в Африке, даже в Европе, а у нас, разумеется, как обычно: ситуация под контролем, принимаются все необходимые меры. И для полного успокоения - вот вам портрет президента, вдохновенного, просветленного, окрыленного фотошопом. А за распространение панических сведений - до пяти лет заключения.

Дважды за эту неделю в особнячок заглядывает Фаина, дагестанка, полная, пожилая, но с удивительной легкостью плавных движений.

И с удивительной доброжелательностью.

Маревин, вываренный в кипящей эмоциями литературной среде, давно от такого отвык.

- Все сидишь-лежишь, мучаешься? Да? Ну у тебя и работа - смотреть в потолок! Иди прогуляйся, проветри голову хоть, я здесь пока уберусь.

Тогда Маревин отправляется в город. Красовск, особенно в центре, уютен провинциальной неторопливостью и тишиной. От прошлого здесь сохранилось гораздо больше, чем говорил референт: симпатичные каменные дома в два-три этажа, скверы, клумбы, сады с веселыми краснобокими яблоками. Кое-где, в боковых узких улицах, даже асфальта нет, в лучшем случае - кривоватые, сколоченный из досок, пружинящие мостки. Слегка запыленное, временем запорошенное, спокойствие. Крапива и лопухи у заборов, блики солнца от чистеньких витрин магазинов...

Впрочем, эта внешняя сонность обманчива. Культурная жизнь - мэр, Терентий Иванович, был прав - здесь просто кипит. Работают два театра, и оба уже прислали Маревину смс-приглашения на спектакли, есть поэтическое объединение «Крутояр» - тоже прислано приглашение на вечер поэтов, существует Клуб литераторов, который страстно жаждет встречи с Настоящим Писателем - и это не преувеличение, именно так, заглавными буквами, начертано в электронном письме, намечается какой-то гала-концерт из цикла «Симфонические вечера», «Могутка», местная радиостанция, буквально умоляет об интервью, местное телевидение в лице некой Марьяны Борток готово подъехать в любой момент: «когда вам будет удобно»... В одну из прогулок Маревин забредает в городскую картинную галерею и там Алла Борисовна, директриса, дама лет сорока, в элегантном костюме, представительная, с эмалевой висюлькой под горлом, обрадовавшись редкому посетителю, пытается прочесть ему лекцию о современной живописи. Суть ее сводится к одному: ну почему все преимущества сейчас отдаются литературе? Живопись, если талантливая, нисколько не хуже отображает реальность и тем самым способствует ее онтологическому упрочнению. Согласно копенгагенской интерпретации.

- Вы в нее верите? Да?... Ну вот: цвет, форма, линия, сочетание их обладают такой же метафизической силой, не меньшей, мне кажется, чем слова, и это доказывается тем, например, что рядом со знаменитыми галереями Уффици, Прадо, Пинакотеки Мюнхена, можно вспомнить с еще десяток названий, до сих пор не возникло ни единой Проталины. Андрей Петрович, вы представляете? Ни одной! Казалось бы, какие еще требуются доказательства? Нет, почему-то все гранты, все преференции идут исключительно в литературу.

Маревин мог бы на это многое возразить. Ему уже приходилось отвечать на такие вопросы. Живопись да и вообще изобразительное искусство как раз потому менее эффективна, что она дает полностью законченный, устойчивый образ. Фиксация слишком жесткая. Ни изменить, ни по-иному представить ее нельзя. Она относятся к прошлому, к моменту онтологического укоренения, к той реальности, которой фактически уже нет. Он мог бы и отличный пример привести. Правда, не с живописью, но мог бы напомнить, как известный немецкий фотохудожник, фамилия уже выветрилась, что-то такое на «...берг», тоже, как, вероятно, известный вам Пьер Маэльдук, явился в какую-то муниципию типа Бальштадт, опоясанную Проталиной, сделал целых четыреста ее прекрасных изображений, вывесил их в ангаре, который специально для этого возвели, весь город ежедневно на них смотрел. И что? Ничего. Проталина, как росла, так и продолжала расти. Никакого онтологического укоренения. Маленькая смерть - вот чем является фотография. То же самое и про живопись можно сказать. А чтение, в отличие от визуала, это своего рода сотворчество, миллионы людей достраивают прочитанное собственным воображением: пейзажи, события, персонажей - весь мир, который за ними стоит, - и тем самым вдыхают в него новую жизнь. Вот в чем тут дело. Согласен, это не вполне копенгагенская интерпретация, но в конце концов можно представить ее и так. Вспомните улыбку Джоконды: никто не замечал ее целых четыреста лет, пока Теофиль Готье не написал о ее загадочности в своей знаменитой статье. И все вдруг прозрели. Изобразительность еще нужно облечь в соответствующие слова. А если бы Готье об этом не написал? Так бы улыбку эту и не увидели? Мир - это тотальная конвенциональность. И вообще: какая картина так повлияла на человечество, как Библия или Коран? Или - какая скульптура? Или - какая симфония? Как дополнение к Слову - да! Но не как самостоятельная экзистенция...

Ничего этого Маревин, разумеется, не говорит. Еще не хватало втянуться в изнурительную дискуссию об искусстве. Он отделывается невнятным мычанием, которое вполне можно истолковать как согласие. Тем более что директриса, несмотря на весь свой напор, перед ним явно робеет: розовеет лицом, запинается, груди ее, как два бронебойных снаряда, вздрагивают в рискованном декольте. В городе его вообще узнают: местная газета напечатала о нем большую статью, украшенную портретом, местное телевидение выдало темпераментный, с роликами, надерганными из сети, репортаж. На улицах на него осторожно оглядываются, стоит присесть где-то в сквере, и кажется, что смотрят из окон всех соседних домов. От него ждут чуда: город живет надеждой. За спокойствием, почудившимся вначале, тлеет тревога. В кафе, куда Маревин по рекомендации референта заходит, едва он переступает порог, воцаряется напряженная тишина.

Что ж, надо к этому привыкать.

А кафе, между прочим, весьма симпатичное: небольшое, со столиками из светлого дерева, с деревянными плашками, разбросанными по стенам и создающими домашнюю, уютную атмосферу. Называется оно «У Лары», и официантка, которая мгновенно материализуется перед ним, в короткой юбке, в фирменной блузке, четко обрисовывающей фигуру, тоже Лара, так, во всяком случае, гласит ее цветной бедж. Интересно, а «Доктора Живаго» она читала? Внешне ей лет тридцать пять,