Читать книгу - "Всё как всегда - Клэр Ломбардо"

что некоторые подробности могут тебя опечалить, – сказала Анита. – Именно поэтому и решила с тобой не делиться.

– Ты сделала это не потому, что оберегала меня, – сказала Джулия, хотя и не была на сто процентов уверена в своей правоте. – Не трудись притворяться, будто не хотела меня опечалить; я печалилась, когда он ушел, но ты ничего не сделала, чтобы меня поддержать; я уже была опечалена, так что не трудись притворяться, будто тебе…

– Что конкретно я должна была сделать, чтобы он не ушел? Приковать его к стене?

– Если бы ты не была такой психичкой, он бы не перестал к нам приходить. А ты вечно на него наезжала, вечно чего-то требовала.

– Язык свой придержи, – огрызнулась Анита. – Попробуй наладить отношения с мужчиной, который находит для тебя время в самую последнюю очередь. Господи. Да он потому нас бросил, что та семья была ему дороже. Это просто, как дважды два. По-твоему, я должна была посвятить тебя в эти подробности, когда тебе было семь лет?

Осмысление пришло стремительно и тут же превратилось в яд.

– Он бросил не нас, – сказала Джулия. – Он бросил тебя.

Анита долго сверлила ее взглядом, а потом ответила почти жизнерадостно:

– А знаешь, ты права. Спасибо, что открыла мне глаза.

– Кто появился у него раньше? – спросила она. – Мы или они?

– Хочешь объявить меня шлюхой, Джулия? Давай. На первых порах он вообще помалкивал, что женат, ясно? Впрочем, тебя это не касается.

Джонатан забился в дальний угол кухни и, сидя на подоконнике, нервно наблюдал за происходящим.

– Почему же это меня не касается?

– Мы с ним никогда не строили далеко идущих планов, – сказала Анита.

Смысл этих слов дошел до нее не сразу.

– Значит, я – ребенок по залету?

– Праздник саможаления объявляется открытым, – сказала мать, а Джонатан тихо одернул:

– Анита.

– Она сама себя позорит, – продолжала та, подливая себе вина, причем на несколько пальцев больше, чем допустимо в приличном обществе, и ее маска умеренности начала сползать. – Люди в массе своей – дети по залету, – сказала она. – Это ничего не значит. Я тебя вырастила, правда? Ты жива-здорова, правда? Так к чему эта театральщина, растолкуй?

– Все эти годы ты мне внушала, что он не хочет меня видеть, – сказала она.

– Он и в самом деле не хотел тебя видеть, Богом клянусь! – взорвалась ее мать. – Его не стало всего лишь несколько лет назад, Джулия; неужели ты думаешь, что до этого он ломился в нашу дверь, чтобы только побыть с тобой? Это не так. За все время он нам гроша ломаного не прислал. Ему даже в голову не приходило снять трубку и узнать, как твои дела.

– Это ты его отпугнула, – сказала Джулия, чувствуя, как у нее слабеет голос. – А не звонил он потому, что не хотел нарваться на тебя.

– Это ты себе рассказываешь? Давай-давай, рассказывай. – Анита раскурила сигарету и глубоко затянулась. Выдыхая дым, она смотрела на Джулию с откровенной жалостью. – Это был неудачный ход, – сказала она. – Согласна? Уж поверь. Я в таких вещах разбираюсь. Одно могу добавить. Что было, то быльем поросло. Какой смысл на этом зацикливаться?

Джулия не накинула пальто, и холод бетона пробрался сквозь ее джинсы, вызвав дрожь от бедер до ступней. Синоптики прогнозировался снегопад, и вблизи от нее кто-то застолбил парковочное место двумя плетеными садовыми стульями. Она случайно ступила в слякотную лужу; ей предстояло сделать домашку по химии; ей было не избежать обморожения; у нее умер отец.

– Силы небесные, – раздалось у нее за спиной, и, прежде чем она успела понять, что происходит, у нее на плечах появилось чье-то пальто. – Ты, как видно, смерти хочешь.

Из пространства рядом с ней неожиданно повеяло теплом; от пальто Джонатана исходил характерный запах мяты и мужского шампуня «Прелл». Было что-то очень притягательное в том, что мужчина ради тебя делает вид, будто ему не холодно без верхней одежды; она прочувствовала это впервые и поплотнее закуталась в его пальто.

– Неудачный выбор слов, – сказал он.

Она суховато рассмеялась, ощущая себя по-новому, совсем не так, как еще несколько секунд назад; этот смех таил в себе ее собственные невольные попытки казаться взрослой и пресыщенной.

– До сих пор не могу взять в толк, что там произошло, – сказал он. – Но суть, думаю, уловил. Сочувствую твоей утрате.

Никто и никогда еще не сочувствовал ее утрате.

– Спасибо.

– Твоя мама… Пойми, она не… У нее есть…

– Не надо, пожалуйста, – взмолилась Джулия, и он вроде бы вздохнул с облегчением.

– Ты в порядке? – спросил он.

Вопрос получился дурацкий – и потому, что, конечно нет, она была совсем не в порядке, и потому, что она даже не успела осознать произошедшее.

– Сочувствую, – повторил он, вновь безупречно, и на этот раз, чтобы унять ее дрожь, положил руку ей на ногу.

49

Первое, что она замечает за ужином – к сожалению, уже после того, как откупорила несколько бутылок чудесного провансальского розе́, купленного специально для этого случая, – это что мать не пьет. И все же у нее настроен радар. Это просто уму непостижимо, сколь многое вспоминает тело, когда предпочитает забыть о другом. Иногда она даже не может припомнить свой возраст, но легко восстанавливает в памяти колючие шерстяные колготки, которые носила в тот год, когда ходила в католическую школу, и пронизывающий до костей холод морозильной камеры кофейни в подвале «Хэнкока», и Марка, который иногда за ней заезжал, и их совместную поездку по Красной линии домой, когда они соприкасались коленями и каждый подпитывал свою уверенность теплом чужой ноги, прижатой к ее собственной.

И чувство, которое она испытывает сейчас, с той минуты, как увидела мать в зале прибытия, все та же внутренняя напряженность, которая была с ней первые восемнадцать лет ее жизни, служит барометром настроения матери, показателем направлений, в которых двигалось это настроение, с какой скоростью и в какой степени оно усиливалось под воздействием никотина, алкоголя, а то и просто сахара, отчего мать делалась инфантильной, склонной к дикому веселью и последующим приступам сокрушительной мрачности. Это, как она теперь понимает, жило в ней подспудно с момента отъезда из дома, и по этой причине она сегодня вечером так раздражительна (причина здесь не одна, если честно) и, столь же вероятно, потягивает вино менее торопливо, чем обычно.

Но ее мать – новоявленный гуру здорового образа жизни, загорелая калифорнийка, помощница глухих, фу-ты ну-ты, – скромно попивает газированную воду, и Маршалл тоже; Маршалл разговаривает с Беном об эрозии тихоокеанского побережья, а ее мать – хоть