Читать книгу - "Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев"

– Уже?

– До твоего рождения. А когда ты родился, он уже вернулся.

– То есть сейчас она умирает в третий раз?

Он замолкает.

– То есть… – Я сдерживаю злобу, гнев, темную сторону, но понимаю, что ей проиграю. Она зарождается во мне, как огненный смерч. Становится выше, шире, заполняет собой все. Столько тактики, столько попыток объяснить себе, что победа в спокойствии. И все зря. Вытягиваю улыбку. – Ты хочешь сказать, что ты ушел от нее, уже зная, что у нее опять рак?

– Даник…

– Стой, стой. Нет. Еще раз. Ты ушел. В момент. Когда узнал. Что она может умереть?

– Даник, я тогда был совсем другим… – лепечет он. – Я был неудавшийся писатель. Начал пить. Стал для всех посмешищем. Я был худший человек из возможных. Никто. А там ударил кризис, я потерял сбережения…

– Так ты еще и оставил умирающую женщину с ребенком на руках без денег, изменил ей с красоткой-студенткой и соскочил? Да ты собрал фулхаус!

– …Все, что я могу сказать, – это то, что я был ужасным человеком.

– Он изменился, – говорит Эрида сдавленно, но, встретившись с моим, наверное, уже пылающим взглядом человека, готового проститься с разумом навсегда, отворачивается.

Я закрываю глаза. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Не спешить. Не превращать в спор ради спора. Терпение. Я здесь, чтобы найти истину.

– Аристотель считал, что противоположность гнева – это спокойствие. Но по щелчку пальца нельзя выйти из гнева. Он считал, что нужны вспомогательные вещи – такие как смех, чувство достижения успеха и удовлетворенность. Я пытаюсь успокоиться, но чувствую, что это случится, только когда ты сдохнешь. Вот тогда-то я и буду удовлетворен. И смеяться буду. Над твоей могилой.

– Перестань, Даник, – говорит Эрида.

Но я просто повышаю голос:

– А что еще Аристотель внес в этот список? Последнее. Может, любимая ученица знает? – обращаюсь я к ней. – А? Знает? Нет? – Она мотает головой. – Хоть что-то она не знает!

Учитель произносит что-то тихо.

– Что?

– Оправданная надежда, – повторяет он громче.

– Да. В отличие от других вещей, вполне конкретных, – успеха, смеха и удовлетворенности, – надежда так не работает. Она как бы на перспективу. Где-то там, манит. Но она дает состояние покоя, когда четко знаешь, что надежда оправданна. Отец. Дай мне состояние покоя. Я надеюсь на твою совесть. Я надеюсь, что ты возьмешь это на себя. Свою часть раунда. И выдашь свое выступление в нарративе, в охуенно эталонной истории неудачливого писателя, который искал вдохновение в молодых красавицах. И в лучших традициях панегирика заверши свою речь, но только не тем, что все должны быть похожи на тебя, а наоборот, чтобы никто никогда не делал того, что сделал ты тогда. И то, что ты повторяешь прямо сейчас.

– …

– Просто признайся.

– …

– Признайся! Признайся перед всеми! Признайся!

– …Все сложно. Это не то же самое.

Я киваю. На столе перед лицом Карины успевает поднакопиться целая лужица слез. Она же, облокотившись на дерево, пытается удержать тяжелую, видимо от слишком взрослых для такого возраста мыслей, голову.

Дмитрий Наумович делает шаг к ней.

– Если ты уйдешь сейчас, я все сделаю сам! – бросаю я мгновенно угрозу. Он останавливается. – Помнишь, какой была твоя первая похвала, после того как я победил Вальтера на дебатах?

Он мотает головой.

– Ты сказал, что у меня как будто врожденное умение держаться сути темы. Не отходить от нее. Интуитивно видеть все хитрости. Знаешь, как я этому научился?

Он мотает головой.

– Это теория, но думаю, дело в том, что я не очень хорошо понимаю людей. Мне тяжело встраиваться в систему. Быть как вы все. Быть нормальным. И поэтому я держусь за вещи, которые понимаю. Когда человек совершает десять поступков, я запоминаю один-два главных. Остальное сложно. Когда кто-то начинает спорить, юлить, хитрить, я возвращаю диалог обратно. Не потому, что умный. Я упрощаю то, что мне непонятно. А сейчас я стал сложный. С вашей помощью я вышел за рамки правил. И мне понравилось. Мне понравилось создавать хаос, нарушать законы, утаскивать людей во тьму и там побеждать. Я это сделал с Джокером тут. А затем повторил с Вальтером в колледже. Я увидел его рану и ткнул туда пальцем. Я не понимал, почему и зачем я это делаю. Мне нужна была победа любой ценой. Знаешь, как на войне. Ты ни хрена не понимаешь, почему ты там, где ты есть. Кто и с кем воюет. Но точно знаешь, что ты должен убить того, кто так же, как и ты, по колено в какой-то грязи, и разница между вами в том, что он в другой одежде. И в третий раз, с Кариной, я сделал это так легко. Оказывается, так легко побеждать в спорах. И на улице с ребятами, и дома с мамой. Просто берешь человека, которого любишь, за сердце, без сопротивления, потому что тебя любит и считает, что ты его согреешь. А ты внезапно сжимаешь сердце. А он смотрит в твои глаза, и ему больно. Но не из-за сердца. Ему больно видеть, что в твоих глазах нет никакого сожаления. Я никогда такого не испытывал на себе, потому что мама, в отличие от меня, так никогда не поступала. У нее была возможность наговорить столько всего обидного, и я заслужил все это, но она только улыбалась. – Я киваю сам себе. – Джамал только что сделал мне очень больно, но заслуженно. В отличие от меня. Я отрезал от сердца мамы тысячу кусочков, а оно только становилось больше… Дмитрий Наумович. Отец, – я смотрю на него, – я точно знаю, что ты меня любишь. Поэтому твое сердце в моей руке. Если ты прямо сейчас не признаешься, то я раскромсаю его перед всеми.

– Делай что хочешь, – вдруг говорит он, пожимая плечами. С видом мученика.

На миг я будто просыпаюсь. Понимаю, что все идет как-то не совсем по плану. Что, может быть, все это пафосное, античных масштабов представление зря. Ведь я уже победил. Все знали с самого начала, что я победил. И не нужно никакого гребаного греческого театра. У меня есть факт, и я могу его озвучить. Виновники не сопротивляются. Но разве так будет честно? Разве это будет справедливо по отношению к тем людям, чьи жизни он губит?

К маме.

К Наде и Славе.

И к Карине.

Меня можно не вписывать в этот список. Я всегда себя жалел, но прямо сейчас, без жалости к себе, могу спокойно сказать, что всегда считал себя губкой. Или магнитом. К любой боли в жизни относился