Читать книгу - "Битва за Дальний Восток. От противостояния к Антанте - Владимир Виленович Шигин"

двинулись к следующему китайскому городу. Целью этого похода – было знакомство с бытом местного населения и выяснение политических настроений местной элиты.

Преодолев во время снежного бурана Тянь-Шаньский перевал, отряд спустился в долину Дасяхэ, где располагался Хэчжоу. «Этот китайский город, – писал Маннергейм, – занимает обширную, но лишь частью застроенную площадь… Стены города в сильно запущенном виде. К южной стене и юго-западному углу города примыкает пригород… В нем 12 мечетей. Здесь жил китайский генерал Магалянь, дунганин по происхождению, но заслуживший расположение китайских властей своей храбростью, а особенно кровожадностью и свирепостью, проявленными им, при подавлении дунганских восстаний».

В городе Хэчжоу встреч с Маннергеймом стали искать турецкие купцы. Вопрос был один: «Не приехал ли господин из Турции?» Скоро причина этого была установлена. Оказывается, здесь ждали приезда какого-то «посланника» от турецкого султана, который будто бы уже находился в Пекине.

К удивлению Маннергейма, в Хэчжоу оказалась большая колония турецких купцов, которые весьма обрадовались появлению русских, которых именовали не иначе, как «земляками и лучшими друзьями».

По этому случаю впоследствии Маннергейм не раз шутил:

– В Китае и турок финну, как родной брат!

Из Хэчжоу путь Маннергейма лежал к монастырю Лабран, а уже от него к дороге Ляньчжоу-Циньчжоу. К этому времени весна была в разгаре и грязно-желтые лессовые горы покрылись сочной зеленью. Переправившись на пароме через реку Вэйхэ, горными дорогами, отряд вышел к цветущей долине Циншуй. Это была уже провинция Шеньси.

14 апреля полковник Маннергейм въехал в главный город провинции Шеньси – Сиань. Обнесенный древней стеной, тройными массивными воротами, громадными угловыми и надвратными башнями город произвел большое впечатление на Маннергейма. Но к его разочарованию, советниками местного маньчжурского губернатора Нгэцшу оказались японцы. Поэтому рассчитывать на какую-либо помощь от властей не приходилось. Не задерживаясь в Сиане, экспедиция продолжила свой путь.

* * *

Миновав город Линьтунь, участники экспедиции подошли к городу Тунгуан на реке Хуанхэ. Оттуда Маннергейм отправил все экспедиционное снаряжение, под наблюдением Луканина, по тракту в город Тайюань, а сам, в сопровождении трех китайцев, налегке направился к бывшей столице Китайской империи во время династии Чжоу, городу Хэнаньфу.

Не доходя города, Маннергейм вышел на железную дорогу и уже поездом в мягком вагоне со всем комфортом доехал до города Кайфынь. Там Маннергейм впервые обнаружил, что за ним осуществляется слежка. При этом китайские власти очень строго следили, чтобы российский полковник ни на версту не уклонился от заранее оговоренного маршрута. Продолжив поездку по железной дороге, Маннергейм добрался до Тайюаня, где его ждал караван с вещами во главе с казаком Луканиным. Казак к этому времени серьезно заболел, и Маннергейм отправил его в наше посольство в Пекин лечиться.

Маннергейм писал, что в Тайюане ему было отказано в выдаче паспорта, чтобы не допустить поездки к Далай-ламе и к стратегически важному для Китая северному изгибу Желтой реки.

Однако обе «задуманные поездки» предписывались инструкцией Генерального штаба. Первая предпринималась для «выяснения роли Далай-ламы в движении областей или местных племен к самостоятельности», а вторая – для «ознакомления с китайской колонизацией в полосе среднего течения Желтой реки».

Поэтому Маннергейм проявил завидное упорство и, совершив несколько переходов по горам и каменистому дну небольших рек, дошел до святыни монголов – монастыря Утайшань, где тогда находился Далай-лама.

Из воспоминаний Маннергейма: «Около каменных монастырских ворот, весьма удалённых от храмового дворца, стояли два караульных китайских солдата, а на полдороге от ворот до входа во дворец дежурил тибетец. Я знал, что вход в монастырь охраняла большая группа солдат, но видно ее не было, словно охраны вообще не существовало. Судя по тому, что китайские чиновники выделили мне сопровождающего, говорившего на ломаном английском языке, мой визит вызывал у властей немалые подозрения. На следующий день Далай-лама принял меня. Около огромных ворот в почётном карауле выстроилось подразделение китайских солдат, а возле входа стоял мой “сопровождающий”, облаченный в праздничные одежды… В маленькой комнате у дальней стены имелось возвышение, покрытое коврами, и там, в кресле, похожем на трон, сидел Далай-лама. Ему было лет тридцать. Свободный, спадающий складками красный халат, под ним – желтое шелковое одеяние, видны рукава с голубыми обшлагами. Под ногами у Далай-ламы была низкая широкая скамеечка. На боковых стенах – красивые картины, развернутые из свитков. Рядом с возвышением, по обе стороны трона, стояли, склонив головы, два безоружных человека в светло-коричневых одеяниях – пожилые тибетцы с грубыми чертами лиц».

* * *

Во время личной встречи с Далай-ламой Маннергейм проинформировал его о поддержке российского императора и его всегдашней готовности оказать всемерную помощь. Далай-лама благодарил, говоря, что, со своей стороны, испытывает самые добрые чувства к России. Тогда же Маннергейму передали кусок белого шелка, на котором были нанесены тибетские письмена. Далай-лама попросил передать его русскому императору.

Из отчета Густава Маннергейма: «Далай-лама с видимым интересом расспрашивал о государе императоре, России, нынешней силе армии и т. п. По его приказанию, почти сейчас после ответа на мой поклон был доставлен ему кусок белой шелковой материи, так называемый “Хатак”, который он торжественно, собственноручно, передал мне с просьбой от его имени, при приезде моем в Санкт-Петербург, представить государю императору. Один из его первых вопросов был, не имею ли я поручения к нему. На его лице было видно, с каким интересом он ожидал моего ответа, и некоторое разочарование при моем отрицании. Когда я уже стал уходить, он попросил меня остаться еще на один день в Утайшане, дабы дать ему возможность на следующий день обратиться ко мне с просьбой. Я остался, но на следующий день он, видимо, раздумал, ибо сообщил мне, что не имеет ко мне поручения, так как еще не получил какого-то письма, которое ожидал накануне. Разговор еще коснулся его пребывания в Китае, а впоследствии в Тибете, смерти нашего посланника Покатилова, приезда нового, вторжения англичан в Тибет, различного оружия, симпатии в России к буддистской церкви, а также сочувствия, с которым русское общество относилось к нему во время событий, вызвавших его переезд из Тибета в Китай, и многого другого… Во время разговора он (Далай-лама. – В.Ш.) внимательно рассматривал меня, когда я говорил, но, говоря сам, тщательно избегал встречи с моими глазами и делал какие-то нервные движения…»

Кстати, Маннергеймом не осталось незамеченным, что в свите Далай-ламы находился некий японец. В Токио тоже времени даром не теряли, стремясь склонить духовного лидера тибетского буддизма на свою сторону.

Возможно, именно поэтому Маннергейм отметил: «Во время моего пребывания в Утайшане я находился под особым наблюдением чиновника из управления по сношению с иностранцами, специально командированного сюда. Он пытался во время моей аудиенции насильно войти вместо моего переводчика вслед за мной, но был остановлен лицами из свиты