Читать книгу - "Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко"

на виа Бабуино. Тогда цыгане еще казались римлянам очаровательным экзотическим народом, пришедшим издалека, а не презренными ворами и мошенниками, как сегодня. В детстве отец часто резвился с этим ничейным отродьем: летом они играли в догонялки, уплетали фрукты и швырялись друг в друга косточками. И всегда держались вместе, так что разразившаяся эпидемия лихорадки прибрала всех разом, не считаясь с происхождением. Цыганята и младшая отцовская сестра умерли, сам же он, как и было предсказано, выжил.

Правду сказать, отец всерьез занимался музыкой, даже недолго проучился у настоящего композитора, когда один аристократ из Пьяченцы, услышав в дедовой лавке, как любознательный мальчишка перебирает струны, решил, что распознал в нем искру таланта. Отцу всегда удавалось находить влиятельных покровителей, которые верили в него, не ожидая ничего взамен: и это далеко не последнее из дарований, доставшихся мне в наследство. Он также обладал чистейшим тенором и настолько великолепно пел, что впоследствии стал регентом в ломбардской церкви Святого Карло на Корсо, хотя должность эта не предназначалась для мирян. Впрочем, Бриччо подобные детали нисколько не беспокоили: он не собирался отказываться от ежемесячного жалованья в один скудо и с радостью принял назначение, а когда случалось дирижировать концертом, ограничивался тем, что накидывал сутану.

Но тем утром ни гитара, ни тенор, ни неаполитанская песенка на рыдающую пятилетнюю Альбину не действовали. Видеть она ничего не могла, поскольку повитуха заткнула полог балдахина под матрас, зато все слышала и до смерти перепугалась. Пять лет спустя, когда пришел мой черед слушать крики матери, рожавшей Базилио, я поняла весь пережитый сестрой ужас. И молила Господа, чтобы мне никогда не пришлось так страдать.

К тому же стук молотков, грохот падающей штукатурки, ритмичные удары кирки, звон колоколов близлежащей церкви Святого Лаврентия, выкрики продавца оливок и бродячих торговцев чесноком или салатом заглушали отцовские наигрыши. На 13 августа выпал, наверное, самый жаркий день в году, и повитуха не стала закрывать ставни, чтобы матери было чуть полегче, однако жили мы на втором этаже, а вощеная бумага, которой заделывали окна, нисколько не препятствовала шуму. К счастью, как оба они, посмеиваясь, рассказывали после, я не заставила мать мучиться слишком долго: канал уже был судоходным, ведь меня она родила третьей.

Третья девочка за десять лет брака. Позор для любого другого отца – но не для моего. Бриччо жил тогда беззаботно. Будущее его не тревожило. Препоручив себя заботам Иисуса и Фортуны, он свято верил в них обоих. Цыгане – все те же, с виа Бабуино, – предсказывали, что он счастливо проживет по меньшей мере лет сорок: что будет дальше, он предпочел не спрашивать. А в тот августовский день ему уже исполнилось тридцать семь. Видя смешное во всем, отец видел его и в себе. Взмокший, изможденный, с гитарой в одной руке и песенником в другой, он склонился над сморщенным багровым существом, девяти фунтов весом и со щелкой между ног вместо вожделенной трубочки, и буркнул повитухе: «Ни байокко-то я не стою, Марта. Даже ссыкунишку набрызгать не могу». Эта сплетница, бесстыжая, как и все кумушки, что наживаются на женской природе, сама мне проболталась. В конце концов, кто знал нас лучше? Ведь Марта Бриччи приходилась ему сестрой.

Позже отец признался, что созерцал меня с чувством острого разочарования. Безусловно, рождение третьей дочери подряд огорчительно, но он был убежден, что в скором времени сумеет отыграться. Кьяра, моя мать, в свои двадцать семь по-прежнему волновала его кровь ничуть не меньше, чем в тот день, когда, впервые ее увидев, отец поклялся, что эта неаполитанка, гордячка и спорщица, сирота без гроша в кармане, зато чистая и свежая, как майское утро, станет его женой. Я же, напротив, была чернее таракана и пыхтела так, будто задыхалась.

Летние дети долго не живут. После Успения вдыхать дурной римский воздух с его миазмами опасно. Однако более здоровых условий для меня и всей нашей семьи отец обеспечить не мог. Уехать отдыхать в Риме могут себе позволить разве что кардиналы да аристократы с домочадцами.

Три дня спустя меня окрестили в церкви Святого Лаврентия, практически пустой, поскольку 16 августа весь народ выбирается на крыши или приникает к окнам, выходящим в сторону Тибра, чтобы поглазеть на лодочное палио[21], в ходе которого десяток юнцов состязается, кто быстрее оторвет голову утке, подвешенной на перекинутой с одного берега на другой, прямо над течением, веревке. В общем, церемонию моего введения в общество добрых христиан не удостоили присутствием даже самые близкие отцовские друзья. Праздники в Риме – превыше всего. Замирает двор, замирают обиталища черни, и даже сама смерть замерла бы в ожидании, будь она приглашена.

Отец с некоторым облегчением вручил меня куму Энеа, обрюзгшему, плешивому портному из Имолы, что шил костюмы на него самого и всю их театральную труппу. В смысле целибата кум Энеа – что было очевидно с первого взгляда – дал бы фору любому монаху, а значит, не имея на иждивении собственных детей, вполне мог оставить крестнице целую кучу денег: вот почему я не удостоилась чести заполучить в крестные ни поэта-лауреата, ни даже художника. Кум Энеа, раздувшись от гордости, что породнится с живописцем, работавшим в мастерской кавалера Джузеппино Чезари из Арпино, любимца покойного папы Климента VIII из семейства Альдобрандино, неловко, словно ягненка, простер меня над купелью.

Отец велел куму Энеа позаботиться обо мне на случай, если с ним что-то случится (его неотвязно терзала мысль о грядущем сорокалетии, поскольку срок этот неумолимо приближался). А после напрочь забыл и даже хвастался, что снова взял меня на руки только на Успение следующего года, уже после первого дня рождения. «Не хотел к тебе привязываться, – объяснял он. – Я уже схоронил Вирджинию, свою первую. Она была нежна, как ангел, да только прожила всего десять месяцев. И эта утрата разбила мне сердце».

По правде сказать, отец еще долго меня не замечал – пока я не начала вслух повторять строки из пьес, которые он декламировал, буйно размахивая руками. Только тут он осознал, что я все понимаю. Я всегда и везде следовала за ним, ведь там, где был Бриччо, царила радость. Но он старался меня избегать, поскольку не был уверен, что я выдержу, что не растрачу понапрасну его время и чувства. И оказался прав – хотя тем самым лишил меня счастливых лет детства, которые мы могли бы провести вместе. В августе 1616 года в нашем приходе Святого Лаврентия крестили тридцать одного ребенка, в июне – пятнадцать, в июле – двадцать семь, в сентябре – двадцать шесть. Менее половины пережили первый год жизни, и лишь половина той половины – пятый. Каждый из нас – выживший. Жизнь, которой мы живем, принадлежит