Читать книгу - "Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко"

мха, покрывающего тысячелетние руины. На одном пятачке можно было споткнуться о штабеля кирпичей и груды битого щебня. Повсюду сносились и возводились, зачастую с использованием тех же материалов, новые церкви, дома, оратории, улицы. Сильные мира сего состязались в высоте построенных дворцов, дерзости куполов. Рим менял облик каждый сезон, и те, кто отлучался надолго, уже с трудом его узнавали.

Так на несколько месяцев, еще до моего рождения, пришлось уехать и моему отцу: граф Франческо Биша пригласил его расписать главный зал дворца в Маццано – городе-крепости, что высится над древней Кассиевой дорогой в дне пути от Рима. Брат монсеньора, клирика Апостольской палаты и главы папской комиссии по снабжению, Биша имел жену-святошу, при этом обожал театр и был благодарен за удовольствие насладиться актерскими и драматургическими талантами отца, которого, впрочем, ценил также и как художника. А поскольку к 1616 году других титулованных заказчиков у нас не осталось, отец не мог отказать графу в этой услуге. Вернувшись наконец в Рим, он ехал себе по виа делла Фрецца, но едва свернул за угол, на Корсо, как заметил, что в фасад нашего дома вбивают стальные костыли. И сразу подумал, что, если район – по правде сказать, довольно запущенный – решат перестроить, домовладелец поднимет арендную плату, а то и вовсе выбросит нас на улицу.

С тех пор как родители поженились, они каждый год начинали в новом доме. «Будто потаскухи, непрерывно меняющиеся кроватями, чтобы не приедаться», – шутил отец. На самом деле речь всегда шла лишь о комнате, поскольку квартиру целиком мы позволить себе не могли и делили арендную плату с другими жильцами. Тех, с кем отцу и матери приходилось жить до моего рождения, я не знаю – только тех, что появились позже. Со съемщиками моя невероятно разборчивая мать не ошиблась ни разу. Она прекрасно помнила, как отец, обладавший даром притягивать неприятности и предпочитавший общество таких же оригиналов, водил в дом самых скандальных художников, самых невоспитанных лапшерезов и самых высокомерных чужестранцев – народец, которому сам факт переезда в Рим давал основание считать себя главными действующими лицами в грандиозном театре мира, а к моим родителям относиться как к статистам. Долгие годы, пока мы наконец не изыскали возможности оплачивать квартиру сами, матери приходилось терпеть пьяную отрыжку и пуканье этих чужаков.

Договор аренды родители подписывали сроком на двенадцать месяцев, а когда тот заканчивался, перебирались вместе со всем скарбом куда-нибудь еще, стараясь только не слишком удаляться от насиженных мест. Даже в таком огромном городе их мир составлял, по сути, не больше крохотной деревушки: виа Паолина, виа Ферратина, виа деи Гречи, переулки за пьяцца дель Пополо, дворики за базиликой Святого Андрея в зарослях или за бургундским ораторием… Для художника покинуть виа дель Корсо было все равно что пересечь границу и очутиться в другой стране. Отцовские друзья и коллеги – знаменитые и безвестные, сказочно богатые и нищие, римляне и чужестранцы, трастеверинцы и бургундцы, монтичане и австрийцы, галлы, лотарингцы, фламандцы и каталонцы, главы мастерских с двумя десятками учеников, получавшие за одно полотно тысячи скудо, и чернорабочие, едва наскребавшие двадцать байокко за целый день тяжкого труда, – сгрудились в нескольких переулках. Они виделись каждый день. Все обо всех знали. С кем-то водили дружбу, кого-то уважали, но по большей части до смерти друг друга ненавидели. Могли оклеветать, пырнуть кинжалом, увести работу, подмастерьев, любовниц и шлюх, швыряться камнями, экскрементами и артишоками. Зато не страдали от одиночества.

У моего отца Джованни, которого все называли Бриччо, врагов не было. На него ни разу не подавали в суд, не клеветали, и сам он ни на кого не клеветал. Его не обвиняли в побоях, швырянии камней, поношениях, пасквилях, разорении дома или фонтана, порче дверей, вскрытии трупов, незаконной врачебной практике, краже чужих рисунков, размещении подложных вывесок, подделке игральных костей, бесчинстве, драках, изуверстве, незаконном ношении холодного или огнестрельного оружия, приступах ревности – короче говоря, массе преступлений, в которых обвиняли и за которые зачастую и осуждали почти всех его коллег. Тюрьма для них была ночлегом не хуже любого другого, разве что окна зарешечены. Противник ссор, сторонник мира, «он не причинил зла ни единой живой душе, включая и скотину» – такую эпитафию отец желал бы видеть на своей могиле.

Впрочем, непорочностью своей он не слишком гордился. Однажды, когда он был уже настолько плох, что перестал кого бы то ни было узнавать, отец сказал, что подобная репутация лишь доказывает несостоятельность художника. Никто и никогда не числил его в соперниках. Даже Меризи, надменный гордец Караваджо, ни об одном художнике прошлого или настоящего не сказавший доброго слова, зато поединки затевавший буквально с каждым собратом по профессии, сколько их ни обреталось в Риме, отца пощадил. Некоторое время они работали вместе в мастерской Джузеппино Чезари[19], выписывая одни и те же цветы и фрукты. Правда, по разным причинам: кому-то из учеников Арпино поручал мелочную работу, поскольку они были слишком хороши, и маэстро боялся, что его затмят; кому-то – поскольку таланта недоставало, и он боялся, что, поручив ученику какую-либо фигуру, вынужден будет уменьшить цену картины. Отец, в ту пору четырнадцатилетний, считал все эти розы, апельсины и айву необходимой ступенью в освоении ремесла; Караваджо, в свои двадцать два года бывший художником вполне сложившимся, воспринимал как прямое оскорбление. Дошло до того, что он поругался с мастером и почти сразу пошел своим путем. Однако за эти несколько недель Караваджо не соизволил отпустить в адрес Бриччо ни единой колкости. «Даже имени моего не узнал, – вздыхал отец. – Понимал, что с моей стороны соперничества опасаться нечего».

И все же мне хочется думать, что врагами среди художников отец не обзавелся, поскольку его заразительная жизнерадостность вмиг обезоруживала любого склочника. Все вокруг воспринимали себя слишком всерьез, для него же живопись была сперва мечтой, затем страстью, пока наконец не стала ремеслом – профессией, обеспечивающей хлеб насущный и какое-никакое положение. Он был благодарен судьбе уже за то, что не трепал всю жизнь шерсть для матрасов, хотя к моменту моего рождения уже осознал невозможность выразить себя посредством фигур и цветов.

Пока мать переживала родовые схватки, отец, чтобы отвлечь мою сестру Альбину, брал гитару и пел: «Вы, красотки, так стройны и молчаливы, и мордашки ваши так смазливы… Не успеешь оглянуться – женихом обзаведутся те красотки, что стройны и молчаливы…» Конечно, гитара – это не лютня и не теорба[20], набренчать на ней пару аккордов может любой конюх, но отец играл почище настоящих музыкантов. Говорил, что выучился у цыган, поскольку вырос вместе с цыганскими ребятишками