Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

тактика страуса еще никогда не давала результатов. Конечно, не всегда любовь выдерживает испытание временем и разлукой, я понимаю. Если с тобой случилось именно это, если ты мне прямо скажешь, что так оно и есть, – я просто замолчу. Тут уж ничего не поделаешь, Трикси, я понимаю. Но я все-таки не могу в это поверить. Ты не такая, как другие девушки, чем больше я о тебе думаю, тем больше в этом убеждаюсь. И я так же твердо верю в себя, в то, что сумею дать тебе счастье, моя единственная любимая. Mi solo amor – это правильно по-испански? Может быть, все это еще не так страшно и у тебя действительно только временная депрессия, мало ли от чего – от жары, от расстроенных нервов. Мне страшно представить себе, Трикси, что со мной будет, если ты и в самом деле ко мне переменилась. Пятнадцать месяцев я думаю только о тебе, только о жизни с тобой, и, если сейчас все это рухнет, я окажусь как перед пропастью. Впрочем, я пишу глупости. Дело не во мне, дорогая. Я знаю, что моя любовь сумеет защитить тебя от всего в жизни, что бы ни случилось, и не думаю, чтобы это смог дать тебе какой-нибудь другой мужчина. Ты скажешь – хвастовство, но я сейчас просто пишу то, что думаю. Не важно, как это выглядит, сейчас это не имеет никакого значения.

Я не знаю, что тебе еще написать, моя любовь, моя маленькая черноглазая девочка. Если бы я смог сейчас очутиться рядом с тобой – все стало бы по-прежнему, я в этом уверен. Трикси, я вспоминал сегодня нашу первую встречу – у входа в инженерный факультет в Байресе, помнишь, такое огромное готическое здание из красного кирпича? Тогда было очень холодно – солнечный зимний день с пронизывающим ветром, – и ты была в кремовой канадке с капюшоном, меховым изнутри, и вся раскрасневшаяся от холода. Помнишь? А потом, когда мы вдвоем ездили в Ла-Плату на твоем старом „форде“ и пришлось менять покрышку на полпути – в парке или в лесу, где такие красивые ворота в виде сдвоенной башни. Я тогда обнял тебя и испачкал твою курточку, и мы едва оттерли пятна и потом замывали их около ручья.

Трикси, я хочу, чтобы ты все это вспомнила. Если, конечно, тебе эти воспоминания еще приятны. Для меня они – самое светлое в жизни и всегда этим останутся. Я буду любить тебя всегда и везде, что бы ни случилось, в горе и в радости. Больше мне нечего тебе сказать.

Я буду ждать твоего ответа.

Ф. X.

10

В полутемном зальце пульперии[35] было душно и пахло прокисшим вином и кухонным чадом. У стойки лениво перебрасывались словами двое посетителей. Озлобленно гудели мухи под темным дощатым потолком.

Было жарко. За окном калилась на солнце пыльная площадь – такая же, как в любом из этих местечек: белые одноэтажные домики с плоскими крышами и зарешеченными окнами до самой земли, чахлая зелень, коновязь, возле которой понуро стоял оседланный гнедой мерин. Седло было гаучское – непомерно широкое, с круглыми кожаными стременами, покрытое овчиной, шерстью наверх. Чуть поодаль, за оградой из порванной проволочной сетки, лениво бродили на голенастых ногах два неизвестно зачем посаженных сюда ньянду[36] – какие-то общипанные, тускло-серого цвета, с крошечными головками на голых шеях.

Жерар оглянулся, чтобы подозвать хозяина, и в этот момент в пульперию вошел новый посетитель – потрепанный, как и все вокруг, старичок типа опустившегося чиновника в отставке.

– Привет дону Тачо и всей компании! – воскликнул он. – Что это там за машина со столичным номером?

Жерар отвернулся. За его спиной пошептались, и через минуту старичок подошел к столику, неся две раскупоренные бутылки пива.

– Рад приветствовать редкого гостя, – заговорил он с витиеватыми интонациями, бесцеремонно присаживаясь напротив Жерара и не представившись. – Надеюсь, не откажете составить мне компанию…

Жерар поклонился, с любопытством глядя на старика. Тот разлил пиво, отпил и обсосал с усов пену.

– Ездите по коммерческим делам? – спросил он. – Впрочем, на негоцианта вы не похожи. Значит, для собственного удовольствия?

– Почти, – улыбнулся Жерар. – Ваше здоровье, сеньор.

– Благодарю, впрочем, это бесцельный тост. Какое здоровье в мои годы! Значит, решили посмотреть наш Север? Ну-ну. Не совсем подходящая зона для туризма, должен вам сказать. Поехали бы лучше в Сан-Карлос-де-Барилоче, куда столичные дамочки ездят бегать на лыжах. Э? Хотя вы не похожи и на туриста…

Старик окинул его пронзительным и насмешливым взглядом – Жерар, в замасленной «американке» и с отросшей за месяц рыжеватой бородой, и в самом деле походил скорее на бродягу.

– Да, места у вас невеселые… Вы из старожилов?

– Почти. А что? Вас интересует, как здесь было раньше? Так же! – крикнул старик фальцетом. – Точно так же, мой сеньор, было в этих местах и десять лет назад, и двадцать, и тридцать, и сорок! Знаете, кто был президентом республики в тот год, когда я сюда приехал? Саэнс-Пенья, сударь! Не Луис, конечно, хе-хе, я еще не так стар, а его сын – дон Роке. И было это, если вы не тверды в хронологии, в лето Господне тысяча девятьсот двенадцатое, за два года до начала большой европейской войны. А что изменилось здесь с тех пор? А? Ничего, мой сеньор, ровным счетом ни-че-го! Вот что меняется, только это! – Он мотнул головой на висящий за стойкой портрет Перона и стал загибать пальцы. – Их тут целая дюжина сменилась за мое время: Саэнс-Пенья, Пласа, Иригойен, Альвеар, Урибуру, Хусто, Ортис, Кастильо, Рамирес, Фаррель и, наконец, его высокое и мудрое превосходительство бригадный генерал дон Хуан Доминго Перон. Видите, до дюжины не хватает только одного. А врачей нет до сих пор! – пронзительно крикнул старик, ударив ладонью по столу и едва не опрокинув свой стакан. – Людей до сих пор лечат знахари!

– Да, об этом я читал еще в Буэнос-Айресе, – помолчав, сказал Жерар, – там одно время много писали о нехватке врачей в северных провинциях.

– Ах, даже та-ак, – ехидно закивал старик, – оч-чень отрадно слышать, что блистательная федеральная столица вспомнила о существовании северных провинций. Позволительно ли будет поинтересоваться, о чем вы еще читали в Буэнос-Айресе, мой сеньор? О детской проституции в северных провинциях там не пишут? А о том, что у нас здесь фактически не существует семьи – тоже нет?

– Как – не существует?

– А так! Не существует, потому что в северных провинциях половина детей рождается вне брака! Если в провинции Буэнос-Айрес из тысячи новорожденных сто десять являются незаконными, то, скажем, в провинции Формоса незаконнорожденных приходится шестьсот десять! А отчего это происходит? Не от