Читать книгу - "«Маленький СССР» и его обитатели. Очерки социальной истории советского оккупационного сообщества в Германии 1945–1949 - Марина Евгеньевна Козлова"

Летом 1946 года за дело взялось только что созданное Политуправление СВАГ. Начались вызовы на партбюро, разборы персональных дел, посвященные борьбе с «бытовой распущенностью» и «компрометацией офицера Красной Армии»⁶⁴⁷. Оказывается, нельзя больше терпеть, «когда немецкие дети наших офицеров называют папами»⁶⁴⁸, а советские офицеры вместо того, чтобы постигать премудрости марксистско-ленинской науки на занятиях, мечтают о встрече с любимой немецкой девушкой и по ночам строчат ей письма: «…прошу извинить меня за то, что я не пришел на вокзал. Я не мог придти, потому что не было свободного времени. У нас была лекция… Нелегко сидеть, смотреть на часы и думать, когда же кончится эта проклятая лекция. Моя дорогая, приходи ко мне в свободное время и расскажи, как прошла твоя поездка. Я жду тебя. Если меня не будет дома, то ты подожди у меня в комнате. Перо плохо пишет, да и пишу без словаря, может быть я сделал много ошибок…»⁶⁴⁹

Некоторые «аморалисты», вызванные в партбюро, рассказывая свои истории, старались подчеркнуть пролетарское происхождение немецких подруг: «…познакомился на пляже в июле 1945 г., 17 лет, дочь рабочего печника. Живет на окраине Берлина в хибарке. За время пребывания с ней я ей приобрел меховое пальто, туфли, платье, одним словом одел. По вопросу запрета сожительства с немками не был поставлен в известность, и со мной никто об этом не беседовал. Мне было только сказано, что находиться с ними в общественных местах запрещается. Только после совещания, проведенного генералом Труфановым (Н. И. Труфанов – в то время начальник Отдела комендантской службы федеральной земли Саксония. — Авт.) …мне стало известно, что сожительство с немками запрещено. Узнав об этом, я в конце мая отправил ее в Берлин». Подобное поведение было названо «утерей бдительности» и «бытовым разложением». Напрасно офицер надеялся, что рабочее происхождение его знакомой, ее социальная близость избавят от сурового партийного осуждения⁶⁵⁰.

Любовь приводила и к трагическим последствиям. Застрелился замполит военной комендатуры. Расследование пришло к выводу, что причина самоубийства в том, что связь с немецкой семьей зашла слишком далеко и, понимая всю глубину своего «падения», офицер «не нашел мужества во всем сознаться»⁶⁵¹. Капитан Ш. был выведен за штат и должен был «убыть в резерв», но отъезд откладывал. Так и не уехал, а был найден мертвым «у себя на квартире вместе с немкой». Самоубийство. Влюбленные оставили записки: «Это не метод, другим не советую, но что поделаешь, если не входят в чувства человека. Кому какое дело, если это не во вред моей Родине»; «Дорогие родители и брат! Не сердитесь на меня, что я готовлю вам сегодня боль и разочарование. Может быть вы сможете меня понять – для меня так лучше. Я очень люблю Костю. И так мы останемся вместе, поминайте меня с любовью…». Отношения влюбленных продолжались полтора года. Капитан ничего не скрывал, открыто жил с любимой женщиной и до поры до времени против них «никто ничего не предпринимал»⁶⁵². Подобное «отсутствие реагирования» очень возмущало авторов доносов. Один из них докладывал в политотдел: «…лейтенант И., проживающий в Карлсхорсте <…> ведет себя недостойным для офицера Красной Армии образом. И. связался с немкой, которую привез с собой… Она сейчас проживает вместе с ним в одной квартире… Некоторые работники отдела и, в частности, начальник сектора кадров, знают о нетактичном поведении лейтенанта И., но никаких мер не принимают и тем самым потворствуют тому, чтобы указанные выше безобразия продолжались». (Помета на доносе: «Срочно расследовать, не разглашая источник»⁶⁵³.) Потворствовали, видимо, многие, возможно разделяя точку зрения капитана Ф., который заявил замполиту, что «если бы он полюбил немецкую девушку, то женился бы на ней и добился бы принятия ее в русское подданство»⁶⁵⁴.

Не видел ничего плохого в своих «политически позорных», запретных отношениях и обычный солдат из военной комендатуры, говоривший своей немецкой подруге: «Жаль, что только англичане могут жениться на немках, а русским не разрешают, я бы сейчас женился на тебе»⁶⁵⁵. И главный инженер крупнейшего завода, попросивший у консула разрешения официально жениться на немке. «До какой жизни дошел этот человек!» – возмущенно вопрошал на партактиве начальник управления, где работал проштрафившийся⁶⁵⁶. Хотя теоретически до февраля 1947 года жениться на иностранных гражданах было разрешено. Но не на немках же! Возможно, схожие ситуации, возникавшие после войны, ускорили принятие лаконичного и безапелляционного указа Президиума Верховного Совета СССР от 15 февраля 1947 года, запрещавшего жениться на иностранцах (весь текст запрета поместился в одной строчке). Сталин в этом случае не стал утруждать себя объяснениями. Нельзя и все!

Военная цензура вылавливала недопустимые на советский взгляд письма, а политорганы должны были разыскивать авторов и принимать меры: «…мой единственный, хороший Александр! Сегодня день твоего рождения, и все мои мысли сейчас только с тобой. Я умру, если мы скоро не увидимся. Было бы лучше, если бы я тебя никогда не знала. Возвращайся скорей или напиши мне и я приеду к тебе сама. Целую. Всегда твоя Лизелотте»⁶⁵⁷; «…дорогая Урсула, у меня есть друг, с которым я дружу 6 месяцев. Мы почти всегда вместе, поэтому у меня так мало времени. Я почти никогда не бываю дома. А если я дома, то и он со мной. Он не немец. Но по-немецки говорит очень хорошо, так что с ним можно беседовать так как с настоящим немцем. Кто он – я думаю ты догадываешься… Ты знаешь, что мы находимся в русской зоне и, кроме того, у нас здесь запрещено гулять с русскими. Русские офицеры получают наказание, потому что они все хотят иметь немецких женщин… Если бы ты его увидела, то ты тоже влюбилась бы в него. Он еще молод – 23 года… Если бы ты знала его характер, то тогда не отказалась бы от него. Он выглядит очень элегантно… Он не пьет и не курит, конечно, такие у них бывают на тысячу один. Звать его Петр. Имя, которое мне нравится… Дорис»⁶⁵⁸. Обычная переписка, без всяких идеологических нюансов. Показавшаяся тем не менее чрезвычайно опасной и требующей, по мнению партийных органов, «расследования и принятия мер». Простой смертный не смел вносить коррективы в «образ врага» и даже его женской половины. Учет и классификация врагов были исключительной прерогативой власти, и инакомыслие в этом вопросе было нетерпимо.