Читать книгу - "Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев"

характера. Вода-то злобу вымывает и в себе несёт, чтоб в солёном море потом очиститься. Это сколько же народу извратили?.. И вот у меня сомнение есть. Может, с умыслом такое сотворили?

Станислав хотел незаметно потереть грудь, где щипало будто бы змеиным ядом, и отчётливо услышал под пальцами хруст змеиной шкурки…

14

Лиза исчезла ещё на лестнице, но сама лестница осталась на месте и только освобождённо трепыхнулась, когда вылетела кукушка — словно человек с неё соскочил. Путь к побегу теперь и вовсе был открыт, а в груди Патриарха стало так же пусто, как в раскрытом футляре, лежащем на постаменте.

Вслед за кукушкой улетело последнее желание, которое ещё в нём жило — желание играть. Он много раз испытывал подобное чувство, однако исключительно после сольных концертов, когда рубашка под смокингом промокала насквозь. Он выкладывался весь, без остатка, подменяя упорством свой физический недостаток — слабость слуха, и извлекал из этого благо. Но вместе с пустотой после таких выступлений он всегда ощущал пресыщение от пережитых чувств; эти две половины состояния его естества складывались в целое и наполняли блистающей радостью бытия.

Там была благодатная пустота, чудодейственный вакуум, создающий тягу и подъёмную силу.

Он не лишился дара речи — утратил возможность произносить слова, поскольку язык трепетал во рту, словно живая рыба, насаженная на гарпун. И безболезненно можно было издавать единственный звук, в коем он, язык, почти никак не принимал участия:

— М-м-м…

Зато его можно было тянуть бесконечно, а значит, извлекать благо! К тому же низкое звучание и красочность напоминали виолончельное пение струн. Патриарх мычал и наслаждался, помня картину Ярошенко «Везде жизнь», однако сначала заскрипели тележные колёса, затем эти никому не нужные, нелепые ворота среди леса, и родившаяся, было, музыка мгновенно умерла.

Створки распахнулись во всю ширь, и сначала гнедой втащил телегу, за которой тянулась вереница людей, наряженных разномастно и пёстро. Кринолины соседствовали с рабочими спецовками, стрелецкие камзолы с гимнастёрками времён Первой Империалистической, мелькали даже военные мундиры польских солдат времён Смуты 1612 года; сюртуки, армяки, ямщицкие тулупы и шинели — всё перемешано, будто за театральными кулисами перед грандиозным спектаклем. Похоже, главными исполнителями здесь всё-таки оставались эти два серых послушника, приехавшие на своей несмазанной телеге. Сиплый, с венчиком волос вокруг лысой макушки, был без головного убора и светил блестящей лысиной.

Они привязали коня к тому же деревцу, отпустили чересседельник и начали доставать из передка кузнечные инструменты. От прежнего страха, когда они приезжали с гробом, не осталось и следа, действовали спокойно и уверенно. Правда, сиплый вспомнил прошлый раз, ухмыльнулся и сказал:

— Где-то тут шапку потерял…

Полез в кусты, помахал ногами, разгребая траву, и нашёл!

— Ну, ты спустишься, или нам к тебе подняться? — спросил он без всяких объяснений.

Пришедший народ проходил в ворота и становился в полукруг, будто ожидая представления. Число их росло, передние всё теснились и растекались по бывшему двору усадьбы, задние напирали, и всё равно все не влезли, многие остались за распахнутыми створками. Наиболее шустрые и бесцеремонные мужики в сапогах молча протискивались вперёд, отталкивая женщин в кринолинах.

Послушники подождали ответа, опять разминая ноги и прогуливаясь перед лабазом.

— Ишь, молчит, — заметил булькающий, выжидающе глядя на постамент. — Должно, игнорирует…

— Мы кто для него?.. Сброд со всего света. А он — великий.

Патриарх и ответил бы им, но выдавил единственный звук:

— М-м-м…

— Чего он промычал? — сиплый покрутил головой. — Ты чего-нибудь понял?

— Погоди, дак он язык себе прикусил! — догадался владелец баритона. — Может, заодно и штифты удалим? Как он без речи-то? Как понесёт слово?..

— Пусть играет. Там язык не нужон.

— На чём? У него инструмента нету. Надо вернуть ему язык.

Сиплый поковырялся в телеге и вынул клещи.

— Такие пойдут?

— Других-то всё равно нет… Ну чего, полезем к нему?

— Высоко, мать её… — послушник поправил падающую шапку. — Давай, сейчас ты первый.

— Я что? Я готов, — булькающий пошатал лестницу, утверждая её концы. — Хлипкая, зараза…

И полез наверх, бряцая кузнечными инструментами. Сиплый держал лестницу, задирая голову, и ждал. Когда его напарник выбрался на площадку, он оглянулся к людям и спросил:

— Кто лестницу подержит? Эй?.. Я же навернусь, чего доброго!

Никто из пришедших даже не шелохнулся, взирая на Патриарха.

— Народ безмолвствует, — заключил сверху булькающий. — Лезь, я подстрахую.

Встал на четвереньки и прижал концы лестницы к постаменту. Когда оба оказались наверху, облегчённо вздохнули и огляделись.

— Отсюда вид красивый, — выдавил сиплый. — Ни разу не был…

— Ты не видами любоваться залез, — булькающий взял зубило и молоток. — Помогай! Подставь молот и держи кандалы, чтоб не соскочили.

Они бесцеремонно подступили с обеих сторон, оттянули ручную цепь и приладили оковы на молоте.

— Постой, мы не спросили, — спохватился сиплый. — Может ему лучше, если в кандалах оставим? А что?.. Символично и производит эффект.

— Сказано — расковать. Раскуём. Не наше дело!

— Давай спросим!

— Так он тебе и скажет. Ишь, мычит только…

— Выдергаем штифты — заговорит!

— Ну, давай сначала штифты, — согласился булькающий и надел рукавицы. — Открывай рот, уважаемый! А ты держи ему голову.

Послушник встал сзади Патриарха и, схватив его за лоб, прижал голову к коленям.

— Без наркоза будем?

— Он теперь под вечным наркозом. Огни и воды прошёл…

— Тогда тяни скорей!

— Хорошие штифты, — оценил кузнец, хватая клещами. — Должно, американские. На совесть завёрнуты. Век бы не износил…

— Если вздумает новые поставить? — вдруг спросил сиплый. — Уже арматура есть, только надевай коронки…

— На что ему зубы-то, сам подумай? Пищу жевать не надо.

— Например, для красоты?

— Другие вкрутят… Дерём!

И, с трудом вырвав первый штифт, крикнул созерцающему народу:

— Эй?! Кому надо? Стальные зубы самого Патриарха! Как сувенир или можно на шею повесить как амулет!

Люди у ворот оставались безучастными, храня горделивое, высокомерное спокойствие. Булькающий пожал