Читать книгу - "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков"

время закрыть институт по причине его отсталости и ненужности, загадочный объект даже не стали списывать. Прошло еще много-много лет. На месте бывшего института образовалась пустыня, и монолит исчез под песками. О нем забыли навсегда.

⠀⠀

А Ежик, Пеструхин, Сергеев и Заноза прожили самые обычные жизни, не оставив после себя ничего, даже крупинки пыли.

Прошло много тысячелетий. На поверхности планеты исчезла вода, а вместе с ней вся растительная и животная жизнь. Еще несколько тысячелетий продержались бактерии, но потом и они исчезли. Затем, под воздействием усилившейся солнечной активности, сгорела атмосфера. Напоследок, словно в агонии, отгрохотали землетрясения, изверглись тысячи вулканов, и Земля застыла, превратившись в сплошную серую пустыню под вечным звездным небом. Только странный черный предмет продолжал лежать на поверхности планеты, отражая космические лучи.

Его необычный блеск сразу привлек внимание прибывших на мертвую Землю инопланетян. Когда они сели на невзрачную и казалось, ничем не привлекательную планету, то немало подивились странной находке. Вскоре им стало ясно, что этот предмет создан разумом, причем совершенно непохожим на их.

«Гости» перевезли находку в свой мир и уже дома забравшись в ее недра, обнаружили там записку с коротким текстом. Они не только расшифровали и поняли смысл написанного, но и с помощью специальных хитроумных логических программ сумели выстроить всю хронологию человечества, всю вереницу исторических событий.

Этих нескольких слов когда-то очень давно выведенных рукой Ежика, а вернее буквенных комбинаций и форм оказалось достаточно, чтобы зафиксировать жизненный путь всех обитателей Земли — начиная от первой амебы и заканчивая последним живым человеком, а также просмотреть все их сны и переживания, воскресить тексты написанных людьми книг, увидеть нарисованные ими полотна и всяческие сооружения. Но из скопища промелькнувших перед инопланетянами человеческих жизней более всего их поразила жизнь автора послания, наполненная трагическими и светлыми ощущениями. Он, автор, так хотел встретиться с ними, опоздавшими всего на несколько вселенских мгновений!

⠀⠀

⠀⠀

№ 6

⠀⠀

Константин Ситников

Открытие профессора Ямвлиха

Он сидел на скамье в Аркадия-парке. Та скамья, оставшаяся еще от прежних времен, с львиными лапами, покрытыми серебристой краской, местами облупившейся, стояла у склона насыпного холма, полого внутри, где сто лет назад хранились бочки с вином для воскресного ресторана. Теперь же только круглый люк, прикрытый большим дощатым щитом, да осыпавшаяся каменная кладка с проржавевшими дверными петлями свидетельствовали о былом предназначении того холма.

На профессоре, несмотря на жару, было осеннее пальто; серая шляпа лежала сбоку, и седые серебристые волосы, мелкие, совсем невесомые, почти уже не скрывали большого розового черепа. Сложенные на коленях руки, опущенные плечи, какое-то почти бессмысленное выражение лица — все это так не походило на человека, которого я когда-то знал.

У меня было достаточно времени, чтобы разглядеть его. Пока Анюта собирала в жухлой траве кленовые листья, залетевшие к самому каналу, я исподволь наблюдал за ним. Анюта удивительно самостоятельный ребенок. Она может часами возиться с самыми незатейливыми игрушками. Я лишь приглядывал, чтобы она не подходила слишком близко к воде. Здесь канал расширялся, превращаясь в большой пруд, по берегам он сплошь зарос зеленой ряской; последние несколько дней выдались необычайно жаркими для конца сентября, вода испарилась, и вся прибрежная полоса была покрыта тонкой пленкой высохшей белесоватой тины; в воздухе стоял тот неуловимый, дразнящий запах, который у многих вызывает отвращение, а во мне неизменно будит какое-то горьковато-сладкое ностальгическое чувство.

Бог мой, думал я, каких-то два года прошло! Что стало с этим великим человеком?..

Я не решался подойти к нему. Он выглядел таким безучастным ко всему окружающему, что мне казалось немыслимым нарушить его уединение. Подбежала Анюта, держа в кулачке несколько кленовых листьев, спрятала личико у меня между коленей, затем глянула из этого укрытия одним глазом и тут же со смехом убежала за кусты шиповника. Я остался один с кленовыми листьями в руках. Оглянулся рассеянно и увидел, что профессор Ямвлих смотрит на меня.

То был, вероятно, самый полдень, солнце светило профессору прямо в лицо, но он, не щурясь, смотрел на меня своими серыми глазами из-под кустистых бровей… да, повторяю, не щурясь. Без удивления, без интереса. На мгновение мне показалось, что он не узнал меня Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Я подошел и, все-таки волнуясь, поздоровался. Всегда тяжело видеть, как время изменяет людей. Наверное, именно в такие моменты мы понимаем, что и для нас оно не стоит на месте.

— Вы меня не помните, Федор Порфирьевич?

Он долго смотрел на меня. Голова у него мелко тряслась, лицо — болезненно-неподвижное. Я вспомнил, каким он был раньше: огромный, стремительный, даже страшный; крупные черты лица, мясистый нос, выпуклые бешеные глаза, черные как смоль тяжелые блестящие волосы с невообразимо свободной прядью над огромным куполом лба, которую можно было зачесывать только размашистым жестом и растопыренной пятерней. Да, его всегда отличала широта движений и мысли, свойственная крупным людям и крупным ученым. Где теперь все это? Передо мной сидела старая развалина с седыми волосами и седыми, невесомыми, как паутина, бровями.

Он узнал меня — я понял это по выражению его глаз. У профессора была феноменальная память на лица, имена и особенно даты — этого, по-видимому, у него не смогло отнять даже безжалостное время. Левый угол его рта взволнованно задергался, и наконец он прошамкал:

— Дъа года надад… пеедаать задет… оотнотения неопедееннотей Гейденбега… Похему не пихьи?

Он спрашивал меня, почему два года назад, срезавшись на соотношениях неопределенностей Гейзенберга, я не пришел пересдавать зачет! Он хотел было сказать что-то еще, но не мог справиться с волнением, которое вдруг овладело им, — на глаза навернулись слезы. Я беспомощно огляделся. Какая-то женщина в синем пальто, стоявшая поодаль, в тени холма (лет сорока, с красивым усталым лицом; я заметил ее, только когда подошел к скамейке), увидев, что мы разговариваем, поспешила к нам. Должно быть, все это время она издалека следила за профессором. Бросив на меня быстрый и как мне показалось, сердитый взгляд, она решительно встала между нами.

— Махенька, — с радостным оживлением прошамкал профессор, — Махенька, эо мой пыхый ухеник.

— Хорошо, хорошо, Феденька, — торопливо сказала женщина. — Успокойся, тебе нельзя волноваться.

Она помогла ему подняться и снова бросила на меня быстрый пытливый взгляд. Теперь, вблизи, ее худое лицо показалось