Читать книгу - "Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава"

сорок восьмого года, когда мы – я и война – были официально представлены друг другу.

Прежде чем мне удается взять себя в руки, мои студенты вскакивают с мест и с лозунгом «Аллаху акбар!» в спешке и волнении покидают аудиторию.

Мне нужно возвращаться в Дженин.

Вифлеемские улицы и переулки уже заполнены народом. Я бегу, работая локтями, к общежитию, где в моем распоряжении крохотная комнатка с видом на мечеть Умара ибн аль-Хаттаба.

Хаджа Умм Насим отодвигает заслонку смотрового глазка в старинной деревянной двери и живо отпускает ее, узнав меня. Через мгновение под скрежет отмыкаемых замков тяжелая дверь медленно открывается. Хаджа Умм Насим, сухонькая, хрупкая, на фоне этой двери кажется почти бесплотной.

– Юсеф, йа валяди! – говорит она дрожащим голосом. – Слышал уже, да?

Впервые мое имя сорвалось с ее уст. Все два года, что я живу и преподаю в Вифлееме, хаджа Умм Насим называла меня не иначе как «валяди» – сынок. Ежедневно к возвращению с работы она приносит мне поесть, приговаривает: «Кушай, йа валяди.

Кушай».

Каждый поступок, каждое слово хаджи Умм Насим пропитаны щедрой добротой. Росту в ней всего четыре фута восемь дюймов, да и то если она распрямит согбенную годами спину. В своем просторном платье она буквально тонет. А сегодня ее тянет ко дну еще и тревога.

– Мне нужно ехать в Дженин, хаджа, – бросаю я на ходу.

Она семенит за мной, сильно вытягивая шею: это необходимо, иначе ноги, полностью скрытые под платьем, движущиеся вдвое быстрее обычного, запнутся о коврик или порог.

– Йа валяди! Да разве можно нынче ехать? Опасность-то какая! Путь неблизкий, и одному Всевышнему ведомо, что через час произойдет. Говорят, войска из Иордании и Сирии уже выступили на подмогу Египту, да и Ирак себя ждать не заставит.

– Во мне нуждаются мои родные, – возражаю я и принимаюсь укладывать чемодан под взглядом хаджи Умм Насим.

– Тогда я сейчас позвоню – пусть Абу Махир тебя отвезет. Такси в этакой неразберихе не поймать, – обещает хаджа Умм Насим, разворачиваясь на своих невидимых ногах.

Она права. Большинство автомобилей уже на пути в Иорданию.

Вещи собраны, а хаджа Умм Насим вновь возникла в дверном проеме. Лицо у нее серьезное и даже властное.

– Абу Махир подхватит тебя через пять минут. Если он не сможет вернуться в Вифлеем сегодня вечером, обещай, что оставишь его ночевать в Дженине, у своих. И на вот, возьми.

Она сует мне в карман рубашки несколько скомканных купюр.

Деньги нужны, да еще как. У меня не больше двадцати фильсов, за бензин заплатить не хватит.

Но гордость движет моей рукой, отстраняющей руку хаджи Умм Насим.

– Валяди, не упрямься! Да и потом, ты ведь за комнату вперед заплатил, а срок еще не вышел. Отдашь в качестве ренты, когда вернешься. А то и не отдавай. Скорее: Абу Махир уже подъехал. Да хранит Аллах вас обоих.

Я прикладываюсь губами к темечку хаджи Умм.

Насим – точнее, к ткани ее хиджаба – и ухожу.

Глава 13. Моше и его дивный демон

1967

Давид не провел под родным кровом и часа, когда нагрянул Ярель, его школьный приятель, с новостью о некоем особенном пленном арабе.

– Из другого бы давно дух вон – так мы его отмолотили; а этот, сукин сын, живучий… – так начал Ярель, судя по вступлению, история обещала быть долгой и отношения к Давиду не имеющей.

– Мне-то какое дело? Плевать я хотел, – перебил Давид.

Ярель зашел с другого боку:

– Если б не я, парни бы его до сих пор мутузили.

– Говорю же: мне без разницы. Кугель будешь? Мама приготовила.

Ярель, однако, с серьезного тона не сбился.

– Давид, ты должен поглядеть на этого араба. Он… он будто бы твой брат-близнец.

– Чего? – Давид чуть не рассмеялся. – В смысле я выгляжу как гой? Ты это имел в виду, придурок?

– Завтра вместе поедем, – сказал Ярель и добавил, подавшись к Давиду: – Если забыть про шрам, у вас с этим арабом физиономии… одинаковые.

Давид сглотнул, уставился Ярелю в лицо, ища намеков на глупый розыгрыш.

– Ладно. Завтра прихвати меня.

Один из шестнадцати узников в общей камере, Юсеф, обнаженный, с мешком на голове, скорчился на полу. Его руки были связаны за спиной. В таком виде его и нашел Давид, когда вместе с Ярелем, предварительно отметившись на пункте пропуска, вступил в стены тюрьмы «Аялон» в городе Рамла. Тюрьма после Шестидневной войны была переполнена пленниками.

– Вон он – у которого рука красной краской измазана. Это я его пометил, чтоб не искать три часа, – сказал Ярель и сдернул мешок с головы Юсефа.

Давид сверху вниз глядел на лицо араба – иссиня-багровое от побоев, с запекшейся кровью. Глаза словно потонули в распухшей плоти, в области паха не осталось живого места.

– Ярель, ты вообще в своем уме? Ты меня сюда притащил ради вот этого вот?

Давид разозлился, и неудивительно: отпуск ему дали коротенький, а до Рамлы целый час езды.

– Черт, Давид! Вчера он не был такой опухший. Не веришь? Да я сам лучше бы со своей девчонкой провел выходной!

Звучало убедительно.

– Дело твое, конечно. А я считаю – тебе надо еще раз приехать. У меня тут связи. Я скажу – и мои ребята этого араба отправят в больницу. Через несколько дней он будет как новенький.

В тот вечер, сидя за столом, Давид перебирал в памяти дневные впечатления. Моше ужинал дома – нехарактерное для него времяпровождение; Иоланта, как обычно, хлопотала у разделочного стола.

– Яреля послушать, так тот араб и я – просто близнецы-братья, – произнес Давид, надкусывая хлеб.

Упала и разбилась тарелка. Давид обернулся на звук, подумал: «С чего это мама стоит будто оцепеневшая?»

– Мам, ты в порядке?

– Незачем тебе снова ехать в эту тюрьму, сынок.

– Я и не собираюсь. Я только не понимаю, почему ты так встревожилась.

Моше уставился в свою тарелку, швырнул вилку, поднялся, отодвинув стул.

– Отпусти его, Иоланта. Все равно ведь придется.

С этими словами Моше покинул семейный очаг. Тяжело ступая, спустился по лестнице, громко хлопнул калиткой, а когда свернул за угол, ускорился, прошагал три квартала и почти ворвался в заведение, которое было для него вроде убежища.

– Бен, мне как обычно, со льдом, – бросил он бармену.

Давид должен узнать о случившемся. То, что в сорок восьмом году Моше считал своим подарком Иоланте, выросло в тайну почти неподъемную. Тайна Моше была не бабочкой, но демоном с прелестным лицом молодой