Читать книгу - "Амурские версты - Николай Дмитриевич Наволочкин"

– Ничего, – говорил Лапоть, – будем проверять мордушу. Теперь мы с рыбой.

Поев горячего, поп стал разговорчивым и, слово за слово, выпытал у солдата всю его историю.

– Уходить тебе надо, служивый, – сказал он. – А то поедем со мной на Бурею-реку. Тамо где-то, верные люди сказывали, вольные мужики обитают.

– А где она, твоя Бурея?

– По Амуру плыть надо. Далече она.

– Мне это не подходит, – вздохнул Михайло. – Туда батальон наш сплавляется. Там унтер…

– А мы, яко тати, поплывем ночами.

Михайле было все равно, в какую сторону подаваться. Везде скрываться придется, а на Бурее-реке обещал поп вольное житье, без начальства. А что там староверы – это не так уж и важно: креститься двумя перстами научиться можно.

Отправляться в путь они решили сразу, как только уедут из станицы ожидавшие казаков-переселенцев последние роты 13-го и 14-го батальонов. А за это время надо было запастись сухарями, а может, крупой и другим провиантом, и хорошо бы соли раздобыть. Поэтому ночами они теперь бродили вокруг станицы и батальонных стоянок, а днем отсыпались.

– Ты, сыне, к Мандрике проберись, – советовал поп. – Он переселяется и сухариков, видать, насушил.

– А что сам-то?

– Знает он меня, вот что. Мне-то нельзя.

* * *

В дом к Мандрике Лаптю удалось пробраться только в день отъезда старика и его семьи. Поживиться здесь уже было нечем. Дверь в дом оказалась подперта колом, а внутри валялся разный брошенный хлам. Михайло заглянул в печку, но и она была пуста. Солдат уже собрался уходить, как услышал приближающиеся к дому голоса. «Забыл старик что-то…» – испугался Михайло и залез под печь.

Он услышал, как в дверь вошли люди, как один из них тихо сказал: «Лучше бы лапоть, да нет лаптя…» – «Меня ищут!» – обомлел солдат. И тут Мандрика направился к печи, Михайло затаил дыхание. «Пропал, – решил он. – Нынче пороть будут али позже?» Но вместо окрика: «Вылазь!» – вместо штыка, направленного ему в грудь, солдат увидел растоптанный опорок от мягких сибирских сапог – ичигов, а в нем наполненную доверху стопку, лепешку и даже крашеное яйцо. А когда казак стал звать домового, Михайло сообразил, в чем дело. И ему, в своем селе, доводилось слышать, как, переезжая в новый дом, старики приглашали с собой «суседку».

«А, была не была, чего пропадать добру!» – решил Лапоть, схватил стопку и, хотя было неудобно, сидел он согнувшись, выпил ее до дна. Он успел поставить стопку на место, схватил лепешку, полез было за яйцом и чуть не наткнулся на руку старика – Мандрика уже накрывал опорок тряпкой.

Хлопнула дверь, казак и его спутник ушли, и Михайло облегченно вздохнул, ругая в то же время себя, что замешкался и не успел взять яйцо.

Ночью, проверив напоследок мордуши, оставленные Мандрикой, и прихватив одну из них с собой, беглый солдат и поп-расстрига поплыли по течению искать Бурею-реку с вольными мужиками.

6

Ровно через сутки после выхода из Усть-Стрелки передовой отряд четвертого Амурского сплава подходил к месту, где стояла более чем полтора века назад Албазинская крепость. Все это время плыли ночью и днем. Остановки делали, только когда намечали места для новых поселений. Вслед за Игнашиной в тот же день заложена была станица Сгибнева. Начальник канцелярии губернатора молодой чиновник Шишмарев, знаток китайского и маньчжурского языков, названием остался недоволен.

– Ну, Игнашина ладно, – иронически говорил он. – Так река называется, и село там раньше стояло, говорят, тоже Игнашино, а вот Сгибнева – зря!

– Почему? – поинтересовался Дьяченко.

– Ну что Сгибнев! Ни чину у него большого, ни звания. Простой лейтенант. Одна заслуга, что «Аргунью» командовал. Любого моряка поставь на его место, взберется на мостик, крикнет погромче: «Полный вперед!» – и поплыли… Этак дальше пойдет, извините, именами простых казаков называть станицы начнем.

Капитан не знал Сгибнева, не достаточно хорошо знал и Шишмарева, поэтому примирительно сказал:

– Места на Амуре много, станиц можно построить десятки, так пусть одна носит имя командира первого парохода, разбудившего эти места.

– Вот-вот, так и Николай Николаевич считает, а я думаю – это ненужный либерализм, – не соглашался Шишмарев.

Необычную картину представлял Амур ночью. Еле-еле различались в темноте гористые берега, ни огонька в оконцах жилья на них, как на других реках, ни костра на отмели, только яркие сочные звезды усыпают небо да мерцают костерки на баржах и впереди 13-го батальона, и позади. Работает на баржах только половина весел – часть гребцов спит, завернувшись в шинели. А бодрствующая смена тоже не спешит, вяло опускаются и тихо всплескивают весла. Начальство ночами не торопит, того и гляди сядешь на мель.

Игнат Тюменцев завидует спящим товарищам. Сейчас бы растянуться на досках, запахнуть поплотнее шинель, кулак под щеку и дать храпака. Может, привиделась бы Глаша. Она уж снилась ему один раз. Стояла будто бы на своем крылечке босая. Лил дождь и светило солнце – все сразу. А Глаша смеялась и плакала – тоже сразу. Мокрый сарафан облегал ее так, что Игнат видел девушку словно раздетую. Он хотел перепрыгнуть через плетень в соседский двор, чтобы обнять Глашу, но только собрался сделать шаг, как проснулся. И ему очень хотелось досмотреть этот растревоживший его сон.

«Ах ты, Гланя, Гланя! Придумала же: буду ждать! А ждать-то надо сколько, – вздыхает Игнат, – а я пока и года не отслужил».

– Тюменцев! Не спи! – окликает его унтер-офицер Ряба-Кобыла и начинает размеренно считать: – И раз, и два!

Утром подошли к устью Кутоманды. Сменившись, Игнат спал, как и мечтал, подперев кулаком колючую щеку. Его веслом ворочал Кузьма Сидоров. Кузьма сразу узнал это место. По-прежнему сидел на мели против поста пароход «Шилка», а на берегу чернели землянки, где нашли спасение от голода и холода прошлой зимой линейцы и сам Кузьма. Только пусто было сейчас на берегу, не виднелось у брошенных землянок казаков. Еще ранней весной ушли они на новое место, туда, где стоял когда-то Албазин.

На борт «Шилки» высыпали матросы и мастеровые, чинившие машину.

– Стоит, милая, – сказал Перфильев, показывая на «Шилку», – это она с пятьдесят четвертого года только досюда и добралась. Худо сделали пароход-то.

Дьяченко слышал, что этот неудавшийся пароход, построенный вместе с «Аргунью», может плавать лишь по течению, и его уже кто-то окрестил «неповоротливым чудовищем».

Команда парохода махала вслед проплывавшим мимо баржам. Для всех собравшихся на борту первые суда, появившиеся в этом году, были большим развлечением. С ранней весны бились люди над машинами, но