Читать книгу - "Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес"

тетей, она всегда была больше похожа на старшую сестру, но сейчас они уже совсем не два невинных ребенка. Оба они это понимали, и оба притворялись, что привязанность между ними вполне естественна, пряча томление за кокетливым дурачеством и заигрываниями. Она наивно и здраво надеялась, что, изучая право в Саламанке, он полюбит другую. Случись все так, она бы вежливо улыбалась, сходя с ума от одиночества, а раненое сердце ее иссыхало бы от ревности. Но вышло по-другому. Он не переставал писать ей, и между строк каждого письма разливался его жаркий пыл. «Самообман хуже всего, что может с собою сделать человек», – повторила она слова, которые так часто твердил Доситеу. Ему удивительно легко удавалось облекать правду жизни в мудрые высказывания. «Лгать себе – значит обречь себя на несчастье, потому что действительность имеет обыкновение выигрывать в таких сражениях». Если только Господь смилостивится и оставит ее среди живых, она перестанет обманывать себя и примет свою страсть к Андре. Конечно, она никогда не преступит незримые границы приличия, соблюдения которых требуют ее кровь и положение старшей родственницы, но она больше не будет пытаться убедить себя перед зеркалом, что ее чувства к Андре – всего лишь любовь тети. Ее жару суждено потухнуть под дождем благопристойности, и, как бы она ни хотела сгореть с ним в пламени, эту черту она никогда не перейдет. У него вся жизнь впереди, он женится, заведет детей, создаст семью. Нельзя, чтобы он тратил на нее свое время, нельзя держать его в капкане обреченных отношений с собственной тетей на семь лет его старше. К тому же оба они должны поддерживать репутацию порядочных людей, чтобы не сделаться изгоями без друзей и связей, чтобы их не отлучили от церкви, запрещавшей подобные союзы, чтобы не быть с презрением отвергнутыми обществом или, что хуже, собственной семьей, которая никогда не простит им такого скандала. «Нельзя было его целовать», – упрекнула она себя, сглотнув, словно в попытке отринуть прошлое и не вполне понимая, ее ли это мысли или часть подступающего бреда. Ирия снова почувствовала, что в легких не хватает воздуха, и перестала осознавать, жива она или мертва; она качалась на волнах, подобно дрейфующему кораблю. Она разлепила веки, или только подумала, что разлепила: вокруг была одна хищная тьма, желавшая поглотить ее душу. Не в силах больше вынести давления в груди, она сдалась, и ее внутренний голос увлек ее туда, где нет ни пламени, ни боли – лишь пустота.

Беспощадная жажда, явившаяся по ее душу, подобно всаднику Апокалипсиса, привела Ирию в чувство. Она не знала, сколько времени прошло. Ей нужна была вода. Она неосознанно пошевелилась и вытянула бурдюк наверх. В этот раз он поддался. Не раздумывая ни мгновения, Ирия поднесла горлышко к губам, откупорила его свободной рукой и наконец смогла напиться. Ей было плевать на каменную крошку во рту; она даже не замечала, как саднит в горле. Она оторвалась от питья, чтобы подышать, и глубоко втянула воздух в легкие. Тогда она заметила, что Пятая постепенно отодвигается от нее. «Силы небесные, это какую невероятную выносливость и мощь надо иметь», – подумала она, не понимая, как Пятой это удалось. «Благослови ее Господь, кажется, освободилось немного места». Дышать стало чуть-чуть легче. Ирия пошарила рукой вокруг. Спиной она прижималась к стене хлева, которая чудесным образом продолжала стоять. Она скользнула рукой наверх. Во тьме она нащупала сломанную посередине широкую балку, из которой торчали щепки, делая ее похожей на дикобраза: балка застряла между стеной и высеченной в камне лестницей. Ирия вспомнила, что Пятая потащила ее сюда, как только они почувствовали неладное. Если бы не Пятая, и если бы брус да часть крыши милостью Божией не вклинились между ними и оползнем, она бы не выжила. «Она спасла мне жизнь», – подумала Ирия. Стоило ей коснуться Пятой, как та встрепенулась, будто только и ждала, когда Ирия придет в себя.

– Ты как? – сипло спросила она, ее голову отгораживала балка. – Я тебя не вижу, Ирия, у меня часть тела зажало между камнями и бревнами.

– Кажется, я в порядке, я не чувствую одну ногу, но пальцами пошевелить могу.

– А что Амиль?

Ирия скользнула рукой в сторону Амиля и почувствовала, как тяжело вздымается его грудь под обломками каменной кладки.

– Он рядом, дышит, без сознания.

– Я слышу удары кирок у нас над головами и скорбный вой одного из наших псов, – сообщила Пятая, безмятежная, как море в штиль. – Сейчас лучше не шевелиться, если балки рухнут, нас расплющит.

Ирия послушалась и помолилась про себя, чтобы их раскопали живыми. Она прислонила голову к стене за спиной, и ей вспомнились слова Сельсы, старушки, которая всегда видела больше других. «Любовь приручить невозможно, девочка моя», – сказала та как-то раз, заметив, как Ирия разглядывает тело Андре, пока он плавает на пляже Монтефурадо. «Она как пламя: когда ярко разгорится, потушить ее очень тяжело». Ирия тогда поморщилась, не придав значения ее словам, которые – теперь она это понимала – были пророческими, и, помолчав немного, спросила, где хоронят любовь. Нянюшка, напоминавшая в тот миг печального ангела, улыбнулась ей. «Во лжи, – без раздумий ответила она. – Когда кто-то лжет, он убивает иллюзию вечности, и обман этот непоправим, и ничему уже не быть как прежде, детка. После любовь уже не вернуть». Как же она была права! Нянюшка всегда права. Если Ирии удастся выжить, она перестанет обманывать себя и признает свои чувства к Андре. Лишь бы ей хватило при этом воли ни на шаг не уступить соблазну сгореть вместе с ним в огне.

* * *

Андре часами работал кайлом, без передышки таскал камни, словно находясь в бреду. Рядом с ним целая армия пастухов, хлебопашцев и шахтеров орудовала кирками наперегонки со временем. Тут были и люди дона Исидро, и люди Доситеу, многие пришли из О-Барко и окрестных деревень. Изнуренный тяжким трудом в течение целого дня, Андре взглянул на свои почерневшие, ободранные ладони. У него болели пальцы, запястья, предплечья, а более всего – душа. Он гнал от себя этот животный страх, разъедающий человеческую душу перед лицом беды. При одной только мысли о том, что Ирии больше нет, что он никогда не услышит ее смех, никогда не почувствует ее ладонь на своей щеке, у себя в волосах, панический ужас набрасывался на него, подобно почуявшему кровь падальщику. Его душевное состояние было еще хуже физического; он извел себя, без конца молясь, борясь с собой, прогоняя навязчивые образы: лица Ирии,