Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

рассказал Вам свою историю – всю, ничего не утаивая и не щадя Вашей чистоты, – я сделал это по двум причинам. Первая – та самая, которая заставляет верующих исповедоваться перед смертью. Сегодня я понял, что нельзя уходить из жизни с грузом нераскаянного преступления на сердце. Трисс, не осудите меня за то, что я сделал Вас моей исповедницей. Вторую причину следовало бы назвать первой, и она заключается в следующем. Трисс, в подобном письме нет места недомолвкам. Я знаю, почему Вы играли мне Четырнадцатую сонату, и я видел Ваши глаза в последний момент нашего прощания. Моя любимая, насколько легче мне было бы умереть, не будь всего этого! Но это было, Трисс, и Вы должны знать, что я был недостоин Вашей любви. Поймите это до конца и не ищите никакого благородства в принятом мною решении. Я кончаю с собой из-за самой обыкновенной и недостойной мужчины трусости и ужаса перед окружившими меня обстоятельствами, с которыми у меня нет сил бороться. Я давно уже сломлен и умерщвлен духовно, я был живым мертвецом в блаженный и проклятый час нашей встречи, и моя физическая смерть ничего, по существу, не меняет – она может лишь закрепить уже совершившийся факт».

Жерар отложил ручку и закурил. Американские спички – картонные, их нужно было отрывать от книжечки – были слишком маленькими, чтобы раскурить трубку в один прием. Истратив две, Жерар с равнодушным удивлением отметил, что дрожь пальцев исчезла. Он был совершенно спокоен.

Встав из-за письменного стола, Жерар прошелся по комнате и остановился перед камином, в котором тлела горсть каменного угля.

Несколько минут он стоял, попыхивая трубкой, глядя на перебегающие по раскаленным угольям голубые язычки пламени, потом вернулся за стол и позвонил.

– Будьте добры прибавить огня в камине, – сказал он вошедшему бою в маленькой круглой шапочке набекрень. – Здесь можно достать хорошего французского вина?

– В нашем отеле, сэр? – вежливо удивился мальчик. – Ручаюсь, сэр, лучшего вы не могли бы получить даже в Уолдорфе!

– В таком случае принесите мне бутылку… скажем, бургундского.

Через несколько минут просьба была выполнена.

– Угодно ли еще что-нибудь, сэр? – осведомился мальчик.

– Что? А-а, да… Вино поставьте на столик перед камином, потом пройдите в спальню и снимите телефонную трубку. И будьте добры передать консьержу, что меня ни для кого нет в отеле. Пусть говорит, что я еще не вернулся. Почтовое отделение еще работает?

Мальчик бросил взгляд на часы:

– Да, сэр. Впрочем, телеграммы и срочная авиакорреспонденция принимаются всю ночь.

– Хорошо. Зайдите ко мне через полчаса… Хотя я сам позвоню, когда письма будут готовы. Да, чуть не забыл – я уезжаю рано утром, пусть мне приготовят счет. Вы принесете его, когда придете за письмами.

– Слушаюсь, сэр. Ничего больше?

– Больше ничего, ступайте.

Бой вышел, бесшумно притворив за собою дверь.

Посидев с закрытыми глазами, Жерар вынул из бювара новый лист тонкой голубоватой бумаги с гербом отеля в верхнем углу.

«Что же еще остается мне сказать Вам, Трисс? Помните, во время нашей прогулки верхом мы разговаривали о закате? Я сказал тогда о последней черте, которая всему ставит конец, и Вы на меня за это рассердились. Я пришел именно к этой черте, но в тот вечер я думал о будущем нашего общества. Не знаю, был ли я тогда прав, моя любимая. И да и нет. Возможно, я был прав в своих опасениях (или предчувствиях), но нельзя было относиться к этому так, как относился я. Очевидно, нужно что-то делать, чтобы человечество не пришло к своей последней черте. Мы с Вами, Трисс, воспитаны цивилизацией, которая переживает сегодня едва ли не самый страшный кризис своей истории. В такие моменты нельзя быть посторонним наблюдателем. Во время войны, во время Сопротивления, всякого уклонившегося от борьбы мы считали изменником родины; сейчас вышло так, что я стал изменником человечества.

Когда общество переживает кризис, бездействие и предательство становятся равнозначными понятиями. У каждого из нас могут быть свои счеты с обществом, но выключиться из его жизни мы не можем и не имеем права. Нельзя спокойно наблюдать за его распадом, нельзя с утонченным любопытством предвкушать его гибель; нужно переделывать его сверху донизу, спасая то, что заслуживает спасения. Особенно важно, чтобы так думала молодежь, подобная Вам, чтобы она не боялась лепить жизнь своими руками. Как это нужно делать – я не знаю; поэтому я и гибну. Но есть люди, которые знают. И я верю, что рано или поздно это будет сделано…»

Перечитав написанное, Жерар подумал и продолжал быстро писать крупным косым почерком:

«Откуда появилась у меня сейчас – слишком поздно – эта вера? Я думаю, только благодаря Вам. Трисс, моя навеки любимая, Вам по праву я завещаю эту веру, и пусть она поддерживает Вас в трудные минуты. Знаю, что Вы ее не потеряете. Я завещаю Вам также мою любовь к жизни, которая, несмотря ни на что, никогда меня не покидала. Только любя жизнь, можно бороться за ее исправление. И жизнь не прощает тем, кто любит ее издалека, забывая о суровом долге любящего перед возлюбленной. Со мной случилось именно это.

Трисс, прощайте. Знайте, что мне было легко умереть, потому что Ваш светлый образ был со мной до последнего мгновения как воплощение всего, что я любил в этой жестокой и прекрасной жизни.

Бюиссонье».

Заклеив конверт и надписав адрес, Жерар после короткого раздумья взял второе письмо, еще не запечатанное, и перечитал его, задумчиво хмурясь.

«Беба, моя дорогая девочка,

меня уже не будет в живых, когда ты получишь это письмо. Я не могу поступить иначе – не хочу рассказывать тебе всего, это слишком гнусно, но дело сводится к тому, что шайка Брэдли поймала меня в такую ловушку, из которой мне уже не выбраться.

Прости за горе, которое я тебе причиняю. Я знаю, оно будет для тебя огромным. Сумей его преодолеть – это моя последняя предсмертная просьба к тебе, моя девочка, – и ты сама поймешь, рано или поздно, что иначе быть не могло и что это только к лучшему для тебя.

Тебе, родная, я ведь все равно не мог дать того, что ты заслуживаешь: ни настоящей любви, ни настоящего счастья. Я знаю, что ты всегда хотела иметь ребенка, но разве такие, как я, имеют право на отцовство? Подумай, какие качества мог бы унаследовать от меня наш ребенок?

Я рад, что могу оставить тебе средства для спокойной и обеспеченной жизни. Помни, что ты не одинока, что около тебя есть друзья, всегда готовые поддержать тебя участием и добрым советом. Дон Луис – это человек, которому ты можешь во всем довериться так же, как доверялась мне.