Читать книгу - "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков"

слышатся сладостная горечь и торжество, что-то грустное и то же время величественное — как будто это гимн по случаю некоей одержанной втайне победы. А «Мэйпл-Лиф» — вершина его музыки, не зря эту вещь называли «королем рэгтаймов». Каждая нота в ней звучит в точности так, как надо.

Кончив играть, она почувствовала, что настроение у нее почему-то улучшилось — давно уже ей не было так хорошо. Как будто тяжкий груз свалился с плеч. Пальцы её сами собой начали наигрывать еще какой-то рэг — ей вспомнились мелодии, составлявшие музыкальное сопровождение её детских лет.

— Хочешь, попробуем вместе? — спросила она Реда. Он покачал головой.

— Мне так не суметь.

— «Хай Сосайети» у тебя получалось неплохо. Я слышала из коридора. Соло, которое ты играл, — пробный камень для всех джазовых кларнетистов.

— Не в том дело, — ответил он. — Не в технике. Дело… в слухе, наверное. Я не могу играть со слуха, мне нужно видеть перед собой ноты. И выучить их. — К её большому удивлению, он покраснел и смущенно отвел глаза. — Я играю ноты, а не музыку.

— Ты сказал это таким тоном, будто сознался в гомосексуализме.

— Поиграй еще, а? Знаешь, я люблю эти старинные мелодии.

Она сыграла «Панаму», потом «Оклахома Рэг». Этот рэг был написан белым — одним из тех немногих, кто по-настоящему понимал такую музыку. Сара чувствовала, что Ред не сводит с нее глаз. Такое сосредоточенное внимание как будто должно было ей мешать, но почему-то казалось вполне естественным. Она закрыла глаза и позволила музыке увлечь себя куда-то далеко-далеко. Пальцы сами находили нужные клавиши, нужно было только о них не думать. Это все равно что езда на велосипеде — раз уж научился, никогда не забудешь.

Но когда она снова открыла глаза и взглянула на него, то увидела, что он смотрит вовсе не на её руки. Она потупилась и опустила глаза на клавиатуру.

— Я не в форме, — снова сказала она.

— Пожалуйста, не извиняйся. У тебя очень здорово получалось. Знаешь, тут есть небольшая джазовая группа. Я с ними несколько раз играл, когда приезжал сюда. Чикагский стиль и немного дикси. Может быть, тебе тоже с ними поиграть? По-моему, это было бы хорошо.

Она обернулась и посмотрела ему прямо в лицо. В новое, незнакомое лицо. На нем она уже ничего не могла прочитать. А раньше могла? Она внезапно поняла, что почти ничего не знает о том, что за человек Ред Мелоун.

— Я хочу сказать, хорошо для группы. У них нет постоянного пианиста.

Она покачала головой.

— Я не могу играть в группе. Я играю только для себя.

— А ты попробуй. В самом деле, попробуй. Когда играешь в группе, в этом что-то есть. — Он снова сел и смочил слюной мундштук. — Не могу описать что. Когда все играют в лад и рождается гармония, появляется такое ощущение… Помню, как-то однажды, — давным-давно, еще в колледже — наш оркестр репетировал в перерыве между лекциями. Играли самую обычную вещь, её всегда играют такие оркестры, — попурри из Чайковского. И вот мы пиликаем кто во что горазд, и вдруг, совсем неожиданно, все сложилось как надо. Ноты, тембр, фразировка. Все-все в точности как надо. Чувство было такое, будто все мы превратились в один инструмент и кто-то на нем играет. У меня даже мурашки по спине побежали. Мы сыграли тему из «Славянского марша» — ту, где такие раскатистые басы, — а потом перешли на куикстеп из «Увертюры 1812 года», и ни единого такта не смазали. Мистер Прайс, наш дирижер, махал палочкой, как сумасшедший. Как раз в это время студенты шли на занятия. Они остановились послушать и стояли целой толпой в коридоре. А когда мы закончили, все начали кричать и хлопать. — Он покачал головой. — Видно было, что это не просто вежливые аплодисменты, как бывает на концертах, а настоящая овация. Потому что они тоже это почувствовали.

Сара подумала, что Ред действительно рожден играть в ансамбле, а не соло. И в то же время ей еще не встречался человек с такой яркой индивидуальностью. Еще одно противоречие, вдобавок ко всем остальным.

— Ну что ж, — сказал Ред, — наверное, пора собираться.

И он совсем не склонен откровенничать. Как флэшер[46] в каком-нибудь переулке — на мгновение скинет одежду, тут же застегнется наглухо, и нет его.

— Да. Пианино закрыть?

— Что? Да нет, не стоит. Сюда постоянно кто-нибудь заходит отдохнуть и поразвлечься.

— Ну конечно. — Она встала и взяла свои книги. — Думаю, что найду дорогу к себе.

Она постояла в нерешительности, ожидая, не пойдет ли он её проводить.

— Я загляну к тебе завтра, — сказал он, вертя в руках футляр от кларнета.

— А, ну конечно. Увидимся.

Выйдя из комнаты, она не сразу пошла к лифту, а остановилась в коридоре за дверью, прислонившись к стене. Через некоторое время она услышала, что он снова заиграл. На этот раз не «Хай Сосайети», а первую часть моцартовского концерта для кларнета. Гортанные звуки нижнего регистра и яркие, хрустальные ноты верхнего лились одинаково свободно и непринужденно, изящно и четко. Она закрыла глаза и погрузилась в музыку. Моцарт — это тоже совершенство. Как и Джоплин.

Звякнул звонок, двери лифта раскрылись, и из него вышли два человека. Не дав им времени удивиться, увидев её стоящей в коридоре у музыкальной комнаты, она проскочила в кабину, двери за ней закрылись, и наступила тишина.

⠀⠀

⠀⠀

12

⠀⠀

Кеннисон частенько засиживался на работе допоздна, когда все уже расходились по домам. Всегда оставалось множество мелких дел, которые никак не успеваешь сделать за день. Большинство служащих уходило домой в пять, кое-кто начинал собираться уже в полпятого. Что поделаешь — наемная рабочая сила… Кеннисон не мог понять, как можно работать, то и дело поглядывая на часы — не пора ли кончать. Если есть дело, нельзя уходить, пока его не сделал, вот и все. А эту новую породу служащих он никогда не понимал, и они, по его мнению, заслуживали только презрения.

Ему было не легче от сознания того, что часть вины лежит на Обществе. Конечно, такими технорабами легче манипулировать; зато им не хватает преданности делу, которую Кеннисон считал абсолютно необходимой. Впрочем, вся идея и состояла в том, чтобы вывести новую породу людей — ручных, домашних, с простыми запросами, реакцию которых на любые внешние раздражители всегда можно предвидеть.

Вот и оказалось, что люди этой породы уходят с работы ровно в пять