Читать книгу - "Гений. История человека, открывшего миру Хемингуэя и Фицджеральда - Эндрю Скотт Берг"

В день публикации «О времени и о реке» Перкинсу пришлось нарушить данный обет молчания, но не по поводу Элин Бернштайн. Он отправил телеграмму с новостями о книге в парижский офис American Express:

«ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ ОТЗЫВЫ, НЕСКОЛЬКО КРИТИЧЕСКИЕ, КАК И ОЖИДАЛОСЬ, НО В ЦЕЛОМ ПЕРЕПОЛНЕННЫЕ ВЕЛИЧАЙШИМИ ПОХВАЛАМИ».

Вулф не ждал писем, но все равно проверял почту и, когда обнаружил телеграмму, отправился в задумчивости бродить по парижским бульварам. После он не мог вспомнить почти ничего о следующих шести днях. Но слова Перкинса стали лишь раздразнившим его кусочком славы, по которой он так голодал.

Вулф отправил ему ответную телеграмму:

«ВЫ МОЙ САМЫЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ. ГОРЬКУЮ ПРАВДУ Я ПРИМУ ЛУЧШЕ, ЧЕМ ПРОКЛЯТУЮ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ. СКАЖИТЕ МНЕ ЧИСТУЮ ПРАВДУ».

Вторая телеграмма Перкинса раздавила его еще больше, чем первая:

«ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ, ВОСТОРЖЕННЫЙ ПРИЕМ. О НЕЙ ГОВОРЯТ ПОВСЮДУ КАК О ПОИСТИНЕ ВЕЛИКОЙ КНИГЕ. СРАВНИВАЮТ С ВЕЛИЧАЙШИМИ АВТОРАМИ. НАСЛАЖДАЙТЕСЬ С ЛЕГКИМ СЕРДЦЕМ».

В тот же день Перкинс написал больше в письме:

«Все за пределами этого дома и нашего бизнеса были поражены тем, как приняли “О времени и о реке”. В большинстве отзывов проводят параллели с самыми почитаемыми авторами – от Достоевского до Синклера Льюиса. Честно говоря, надеюсь, вы не рассчитывали на полное отсутствие негативной критики, потому что она все же была, но касалась только длины и того, о чем мы с вами говорили, – писал ему Перкинс. – Не представляю, что может препятствовать твоему счастью в отпуске. Если кто и может позволить себе недолго почивать на лаврах, то это, несомненно, ты».

Весной 1935 года экономика продолжала падение, а вместе с ней и книжный бизнес. Однако вскоре книга Вулфа выдержала пять переизданий в Scribners, а суммарный тираж составил тридцать тысяч экземпляров. Они продали большую часть за несколько недель, поместив «О времени и о реке» в список бестселлеров. К концу года было напечатано еще десять тысяч экземпляров.

Такие издания, как «Times», «Tribune» и «Saturday Review», отвели Вулфу первые страницы, его фото были повсюду. Те, кто, как Луиза, ходил по воскресеньям на чаепития, отмечали, что восторженные разговоры о книге шли даже там, где не собирались издатели. Книгу прочитала даже семидесятисемилетняя мать Перкинса, которая всегда говорила о литературе как о «конфете для ума», хотя ее реакция была необычной. Она просидела с ней около пяти или шести дней, неподвижная, как деревянный истукан, пока кто-то наконец не спросил, как она. С таким видом, словно всю неделю ждала этого вопроса, она уронила закрытую книгу на колени, подняла голову и провозгласила:

– В жизни не видела такого языка! А затем крикнула одной из внучек:

– Молли! Иди и принеси мне книгу Джейн Остин, мне нужно очистить голову!

Несколько недель Вулф путешествовал, не поддерживая никакой связи с внешним миром. К моменту высадки в Европе он был слишком измучен и потрепан переживаниями о романе и не способен был даже на письмо. Он отрешился от книги, которая вызвала это состояние.

«Макс, Макс, возможно, вы думаете, что я ненавижу критику в любой форме, но печальная правда именно в том, насколько я сам критичнее, чем большинство этих критиков», – писал Вулф своему редактору.

Большая часть письма, которое Вулф послал домой, была посвящена его собственной реакции на роман «О времени и о реке». Он повсюду носил книгу, но читать ее было для него мукой, он мог осилить лишь одну-две страницы. И даже в этом случае он обнаруживал, что «со всех точек зрения недостатки моего исполнения, в сравнении с моей общей задумкой, смотрят мне прямо в лицо». Ошибки в виде формулировок, нестыковок в тексте и последствий вычитки жалили его, точно крапива. И он впитывал вину за них. В течение первых двух месяцев после публикации в Scribners обнаружили в книге около двухсот ошибок, включая загадочное повторное появление мистера Вонга. Вонг был круглолицым китайским студентом, которому Юджин Гант дает в долг пятьдесят долларов во время его полуночной поездки к смертному ложу отца. Юджин собирается отправить ему деньги по почте. Вулф написал об этом: «И больше мальчик никогда не видел его». Тем не менее шестьдесят пять страниц спустя он стучит в дверь комнаты Вонга и спрашивает китайца, может ли переночевать на его диване.

«Я провалился, – признавал Том. – Книга дописывалась, перепечатывалась и доставлялась к тебе в такой спешке день за днем, что я пропустил все ошибки, которые допустил наборщик, в попытке разобрать мой почерк – и таких ошибок тысячи».

Он перечислил некоторые из них: «ложа Баттерси» должна была быть «мостом Баттерси», «характер моего мозга» – «размером моего мозга», «африканские создания» – «африканскими королями», «тряся бородой» – «тряся головой».

«Макс, Макс, я просто не могу продолжать, – писал Том после того, как перечислил все правки, которые необходимо было сделать, и добавлял: – Нам нужно было подождать еще шесть месяцев, но мы слишком рано вырезали эту книгу, точно Цезаря из чрева матери, как короля Ричарда, который явился в этот мир “наполовину негодным”».

Целую неделю Вулф работал над четырехстраничным письмом для Перкинса. После перечисления своих замечаний он рассмотрел замечания критиков, и каждое казалось ему нападением лично на него. В ответ на слова Марка Ван Дорена, сказанные год назад, что «публика вправе спросить мистера Вулфа, может ли он воздержаться от того, чтобы влезать в картину будущих книг», Том напомнил Перкинсу:

«Ты сам говорил, как, прогуливаясь с одной из дочерей по Центральному вокзалу, указал ей на двенадцать людей, которые могли сойти со страниц Диккенса, – реальных, как сама жизнь, и все же достойных того, чтобы стать частью вымышленной истории». Из-за того, что Бертон Раско заявил, будто у Вулфа нет чувства юмора, Том перечислил сцены, которые считал смешными. А его реакция на слова Клифтона Фэдимана, который задался вопросом, «правда ли, что Вулф мастерски владеет языком или все же язык – Вулфом?» – растянулась на несколько абзацев.

Он завершил первую часть своего письма, выразив надежду, что «мы обрели подлинный и великий успех и что, когда я вернусь, моя позиция значительно упрочнится. Если это правда и мы действительно преодолели этот ужасный, сотрясающий душу и сердце барьер проклятой “второй книги”, тогда я действительно верю, что могу вернуться к работе, будучи спокойным, сосредоточенным и полным сил и потенциала, чего я не мог достичь в эти неистовые, мучительные, полные душевных сомнений пять лет».

Той весной Луиза Перкинс решила совершить тур по Европе вместе со своими дочерями Зиппи и Пэгги. Вулф узнал об этих планах еще при их зарождении и попросил ее уговорить Макса тоже взять короткий отпуск.

«Единственное, что я заметил в Максе за последние несколько лет и что встревожило меня и показалось неправильным, – это растущее упорство, с которым он все глубже погрязает в бизнесе, проявляя временами, как мне кажется, чрезмерную заботу и зацикленность на делах, которые можно было бы поручить кому-то или решить менее утомительным способом», – писал он Луизе.