Читать книгу - "Люди и боги - Роман Евгеньевич Суржиков"

и вошел первым, с фонарем в руке. Поднял его над постелью Ионы:

— А ну смотри, тут тебе подарочек!

Северянка спала, неудобно скорчившись, ограниченная цепями. Вопреки ожиданиям, она не проснулась ни от слов Мартина, ни от грохота, с которым слуги бросили на пол решетки. Клетка была слишком велика и не прошла в двери целиком, довелось нести ее в разборе. Избавившись от груза, слуги стали отдуваться, а заодно глазеть на пленницу.

— Видите, как крепко спит! — подмигнул им Мартин. — Мы пыхтим, а она знай похрапывает. Ну, ничего, исправим.

Он открыл стеклянную дверцу фонаря и плеснул на ступню Ионы горящего масла.

— Милорд! — метнулся к нему Джоакин.

Мартин отвел фонарь и приложил палец к губам:

— Шшш! Гляди-ка: еще не заметила!

И верно: масло горело на ноге Ионы, а та продолжала спать. Вдох, второй, третий… Мартин зажал рот рукой, но по глазам было видно: вот-вот рассмеется.

Боль прорвала сон Ионы. Она с криком схватилась, попыталась вскочить, забыв о цепях. Упала, задергала горящей ногой. Хотела накрыть огонь, но не было ни одеяла, ни подушки. Тогда стала сбивать пламя голыми руками, а капли масла липли к ладоням и продолжали гореть.

Джоакин поднял кувшин с водою и смыл огонь. Перевел взгляд на лорда Мартина, желая упрекнуть его, но опешил. Брат графа заливался смехом — таким чистым и радостным, почти младенческим.

— Милорд!..

— Ты видел, как она дергалась?.. Ох-ха-ха-ха, не могу, умора же! А сначала такая: горит и спит себе!.. Ой, фуф…

Это было чудовищно — смеяться над мучениями девушки. Любой сказал бы так. Но правда… тьма сожри, состояла в том, что Иона действительно дергалась очень смешно. Нужно быть чертовски свободным человеком, чтобы заметить это вопреки гневным воплям совести.

Джоакин нерешительно улыбнулся. Мартин залился еще громче:

— А ты такой: «Милорд!..» Ой, не могу! Будто никогда не видел горящую бабу!..

— Милорд, так нельзя! — воскликнул Джо, но сам заметил долю фальши.

— Тааак нельзя, милоооорд!.. — перекривлял Мартин, сгибаясь от хохота. — Ты перстоносец или гувернантка?

Как вдруг он прекратил смеяться и подмигнул Джоакину:

— Нам. Все. Можно.

Слова с грохотом упали в душу Джо, он еще долго стоял, ошеломленный, а Мартин отдал приказ, и слуги взялись за дело. Составили вместе решетки, соединили штифтами, вогнали клинья, вбили хорошенько, чтобы руками нельзя было вытащить, затем навесили дверцу. Посреди спальни выросла немаленькая клетка — футов пять на пять.

— Хороша! — похвалил Мартин и отстегнул цепь, державшую Иону. — Ступай в конуру, волчица.

Пленница не двинулась с места. Мартин хрустнул костяшками и сжал руку в кулак.

— Ступай, ну!

Иона не пошевелилась, даже не съежилась в ожидании удара. Казалось, и сам Мартин, и любые его угрозы совершенно безразличны ей.

— Ну что ж… — Шейланд занес руку, как вдруг повернулся к Джо: — Нет, парень, лучше ты. Ударь ее по лицу, а затем брось в клетку.

Джоакин покраснел:

— Милорд, это неправильно!

— Ты не хочешь ее бить?

— Не хочу!

Мартин пожал плечами:

— А я-то думал… Ладно, если не хочешь… Тогда просто засунь в клетку.

Джоакин шагнул к койке и взял Иону за руку:

— Вставайте, миледи. Так нужно.

— Не смей прикасаться!

Власть. Превосходство. Лед. Сталь. В трех словах — все. Джо отдернул руку, отшатнулся.

Мартин, следивший за ним, издал смешок.

— Ты — собака?

— Милорд, что?..

— Она командует — ты делаешь. Она: «Вон!» — ты пошел. Она: «Голос!» — ты гав-гав!

— Это не так! Просто я…

— Гав! Гав!

Джо ощутил себя голым и с ног до головы облитым помоями. Захотелось сбежать отсюда… Но именно этого Иона добивается! Чтобы все ушли, пристыженные, а ее оставили на кровати!

— Гав! Гав! Р-рррав!

Она думает, что все еще при власти! Точно как Аланис. Та тоже командовала, даже когда помирала от гноя. Нашлась богиня!

— Р-ррав! Р-рррав! Вуф-вуф-вуф! — бесновался лорд Мартин.

Джоакин шагнул к Ионе и ударил по лицу. Открытой ладонью, но сильно. Она слетела с койки. Джо схватил ее за ногу, протащил по полу, как мешок, и вбросил в клетку. Затем вышел прочь, не оглядываясь.

До ночи Джоакин не находил себе места. В душе царило смятение, будто порвана некая нить, пересечена граница, и возврата не будет. Странное дело: не тогда он ступил за грань, когда стрелял в кайров и просил Гарри убить Иону, а теперь, когда просто ударил по лицу. Думая здравым умом, ничего в этом поступке нет особенного. После расстрела Перстом, после самоубийства и воскрешения, пощечина — сущая мелочь для Ионы, о ней и вспоминать-то глупо. В родном селе Джоакин знавал мужиков, которые колотили жен каждое воскресенье. Послушают проповедь, наполнятся праведными мыслями, вернутся домой — и отвесят супруге за все ее проступки, что с прошлых выходных накопились. И бабы не просто терпели, а даже больше любить начинали! Что тут говорить об одной жалкой затрещине, влепленной не любимой жене, а — врагу, убийце в платье! Если так подумать, то пощечина — вообще ничто, Иона заслужила гораздо больших мучений!

Но, несмотря на голос разума, было скверно. Джо чувствовал себя грязным и уродливым, боялся попадаться людям, думал, всякий встречный захочет в него плюнуть. Хорошо, дел на этот вечер не имелось, так что Джоакин закрылся в своей комнатушке и носа не показывал. Ему, как доверенному графа и носителю Перста, выделили собственную комнату: крохотную, зато пристроенную к арсеналу. Хорошая была диспозиция: через оконце Джо сможет обстрелять врага, если тот нападет на арсенал, а Перст никто не похитит, ибо Джо живет один, и комната запирается на ключ. Вот он и заперся там, и стал думать, чем оправдать свой поступок, и нужно ли вообще оправдание, а если не нужно, то отчего так плохо на душе.

А около полуночи, когда мысли утомили его и почти склонили ко сну, резкий стук в дверь сдернул Джоакина с койки. В дверях стоял лорд Мартин собственной персоной.

— Погляди-ка сюда, — сказал он. — Я тебе того, подарочек принес.

Мартин отшагнул в сторону, и Джо увидел двух солдат с носилками. Лежащий на носилках был укрыт с головой, что внушало отнюдь не радостные мысли.

— Я не люблю трупов, — процедил Джоакин. — Такой подарок отдайте другому.

— Это не труп, парень! Это того, символ.

— Символ?

— Философическая мысль.

— Мысль?

— О жизни и всем таком. Давай, смотри уже, ну!

Джоакин откинул мешковину. То, что казалось трупом, им и являлось. Окровавленное тело, изломанное ударом.

— Какого черта?! — вскипел Джо. — При всем почтении к вам, милорд… какого черта? Может, вы и любите мертвечину, но я