Читать книгу - "Окаянная сила - Далия Трускиновская"

Посольство разместили на постоялом дворе Мермана и в близлежащих домах, а двор Мермана был напротив пристани, где суда разгружались, и получился как бы хитрый намек — поскорее бы вам, послам, отселе убираться…

Они и рады бы убраться, но переправиться через реку Двину помешал ледоход. По льду на санях — так не успели. А пока можно будет плыть в яхтах и барках — жди! Вроде совсем чистая вода, а лодочники разумно говорят, что лед с верховий еще движется, и даже могут точно назвать — откуда именно. Впрочем — поди проверь…

Обо всем этом Алена вроде и знала, как все горожане, да как-то не задумывалась, пропускала мимо ушей. И вдруг оказалось, что надо было слушать всю ту околесицу, которую фон Рекк плел насчет русского царя!

Царь же вошел в услужливо распахнутую дверь, поклонился приподнявшим зады над стульями зазорным девкам, и молвил по-немецки:

— Добрый вечер, барышни мои!

Следом втиснулся Алексаша Меншиков, успевший за эти годы каким-то образом приблизиться к государю — не иначе, кого неразумного выследил и схватил…

— Вот, гляди, Петр Алексеич, — сказал он по-русски, — выбирай! Не бойся — девки чистые. Сколько ж можно без баб!

— Да, пожалуй, что с самого Пскова постимся, — отвечал государь, с великим любопытством глядя на немок, да и они вовсю уставились на него, долговязого.

И вдруг поняла замершая в уголке Алена, что он сейчас, пожалуй, и красив…

Давно она не видала Петра Алексеича — и когда же это было, что она ему выдранный с мясом рукав станового кафтана на место вшивала? И было ли? Последний раз мелькнуло перед ней царское личико в тот самый день, когда государь, собравшись в Архангельск, с Дунюшкой торопливо прощался. Он ее ровнешенько на год моложе — тогда ему, выходит, должен был двадцать один годок исполниться, а глядел он, тощий да узкоплечий, совсем отроком юным. Теперь же ему двадцать пять скоро будет — выходит, самой Алене уж двадцать шесть? Господи Иисусе, вот ведь и пролетели молодые годочки…

Похорошел, возмужал Петр Алексеич. Дунюшка-то его еще отроком долговязым любила, а ныне вширь малость раздался, не пухлость в лице, а приятная округлость… Ишь ты!

Дуры же немки не столько на лицо глядели, сколько на кафтан, и Алексаша это заметил.

— Ничего, дайте срок! — сказал он им по-русски. — Возвращаться будем одетые на парижский лад! У вас же тут, в вашей Риге, не принарядиться толком…

— Да и поташные деньги нас только в Амстердаме ждут, — усмехнулся государь. — До того времени следует ефимки-то поберечь. Ты как с девками сговорился, Алексаша? Дорого не запросят?

— Петр Алексеич! — весело и в то же время с жаром воскликнул Меншиков. — Да хоть бы ты купил весь этот дом с рухлядью и с бабами — десятой части расходов Франца Яковлевича не выйдет! Не скупись, отведи душеньку, разговейся! Девки ласковые, чистые! Стол вон накрыли! Вели — я тебе водочки анисовой налью, сыру пармезану отрежу. Пиво тут у них доброе, сам пробовал, можно за дорогими конфектами и сахарами послать.

— Анисовой? — Государь явно заинтересовался. — Любо!

Меншиков подтолкнул фрау Эльзу к столу — спроворь, мол, как надо…

Царю налили, дали рюмку на тарелке красивой Лизхен — поднести. Он выпил, поцеловал Лизхен в губы, но кратко.

— Не угодила? — спросил Алексаша. — Ну, стало быть, мне угодит, а тебе иная услужит.

И сам себе плеснул анисовой.

Петр Алексеич подсел к столу, взял маленький пирожок, разломил, понюхал.

— Скоромное, Алексаша. Пост-то еще не кончился.

— Ну так и пармезан — скоромное. Однако нельзя ж не закусывать! Пить без закуси — вот подлинный грех, его тебе Ивашка Хмельницкий так просто не отпустит!

Алена из своего уголка дивилась — никогда она таким государя не видела. Сколько помнила — всё у него на ходу, всё впопыхах, налетит, улетит, а тут на тебе — расселся…

Государь быстро съел скоромный пирожок.

— С салом и с луком, — сообщил. — И луку больше.

Алексаша уселся на самый большой стул, за юбку притянул к себе Лизхен, обнял за стан, усадил на колени.

— Выпьем, закусим, отведем душеньку! — провозгласил он.

И, словно в ответ, девица заиграла на своей домре, запела пресерьезным тоненьким голоском. Но как бы для себя пела: хочешь — слушай, хочешь — нет.

Государь взял руками с блюда пузатую копченую рыбешку, каких в Риге очень любили, но не укусил, а задумался.

— Слышь, Данилыч, а не взять ли нам таки того морского зверя коркодила, что в аптеке видели? — спросил вдруг он. — Коркодил хоть и невелик, а сделана чучелка славно.

— Побойся бога, Петр Алексеич, старый хрен аптекарь за него запросил немилосердно. Коркодилов-то в Европе мы, чай, найдем немерено! И подлиннее рижских. Нешто это коркодил?

Меншиков, выпустив на минутку из объятия девку, показал руками длину не более аршина.

— Шавка подзаборная, а не коркодил! Погоди, государь, я тебе в Амстердаме такого за те же деньги сыщу, что с тебя ростом станет!

Петр Алексеич рассмеялся.

— И рыбу-свертфиш купим, и мух сушеных на булавках! Тут-то разве товар? А цены? Вот я шпагу со шпажным поясом золотным сторговать хотел — десять золотых просили за одну лишь шпагу! Там шпаги были доброй стальной работы, я уж за золоченой и не гнался, а посеребренную хотел. На семи бы золотых сошлись, да купец уперся, я осерчал…

— Семь золотых за шпагу? Столько-то можно, — позволил государь. — Но не тут. Ты сам моей казной ведаешь — сам в Амстердаме денег на шпагу и возьмешь. А шпажный пояс ременный купишь. А до того времени, Алексаша, пояса-то затянем.

— Как прикажешь, государь! — не особо огорчаясь, отвечал Алексаша. — И без того с нас тут втридорога дерут. Да что ж ты себе девку никак не выберешь? Хошь — мою бери, Лизхен. А то вон Таубхен… — Он указал на дебелую девицу, сидящую, сложив чинно ручки на коленках, и с примороженной улыбочкой. — У немцев и девок-то деликатно зовут: Таубхен — голубка. А у нас — Машки да Парашки…

Петр Алексеич неуверенно подошел к Таубхен. Она поднялась и низко присела, явив едва ли не всю грудь в вырезе спущенного на плечи платья.

— Скучна больно, — заметил он. — Как ежели б и не блядовать собралась…

— Пышна ж, Петр Алексеич! — вскричал Меншиков. — Брезгуешь? Ну, хочешь, медикуса Петьку Постникова призовем, он их посмотрит и скажет — чисты ли! Он, чай, в самой Падуе учился — он подтвердит!

Государь пожал плечами.

— От скуки всё это, Алексаша, — молвил. — Скорей бы в Кенигсберг! Вот там-то из пушек постреляем! Я у курфюрста его главного канонира попрошу, фон Штернфельда. Те офицеры, что курфюрст к нам под Азов присылал, уж больно его хвалили, а я и запомнил!

— Под Азовом-то ты, государь, больше нынешнего о девках толковал, а к девкам прибыл — про пушечную стрельбу заладил! — дерзко заметил Алексаша.