Читать книгу - "Ученики без имени - Анастасия Бэйланд"

что Бин Чуань понимает: это не конец. Цю Вэнь, как бы абсурдно ни звучало, умирает не насмерть.

Второе перемещение было почти похоже на первое. Мгновенное, ошеломляющее, дезориентирующее. Цю Вэнь открыл глаза в темноте, не понимая, где он и почему вдруг стало так легко дышать. Потом до него постепенно начали доходить ощущения – от кожи, соприкасающейся с какой-то тканью, от отдельных мышц, органов. Звук тикающих часов. Запах затхлости и пыли. Холодный воздух.

Живой. Снова в своем теле. На нем даже была одежда, хоть и похожая больше на пижаму. Когда Цю Вэнь понял, что может двигаться, что у него есть какие-то жалкие силы, то тут же поднялся и пошел прямо босиком, шатаясь от слабости и постоянного головокружения. Отыскал входную дверь, открыл замки, повернул защелки дрожащими руками, вышел в подъезд – оказывается, это была квартира – и, щурясь от резко появившегося света, выбрался на улицу.

Его окружило еще бо́льшим холодом и какофонией звуков, голосов, сигналов машин. Цю Вэнь не соображал толком, что происходит, чувствовал себя птицей, которую приложили головой об стену. Но он был жив, грудь распирало от дыхания, и ветер бил иглами по коже. Жив по-настоящему, а не взаймы.

Теперь он заново привыкает к себе прежнему. Врачи – в том числе Хо Чжэнь, которая появилась один раз, – говорят, что его тело, судя по всему, держалось в неких особенных условиях. Нет атрофии мышц, органы работают нормально: и легкие, и сердечно-сосудистая система, и пищеварительный тракт – хотя откуда ему было получать еду и воду? Даже с мозгом все в порядке, сознание не замутнено, когнитивные функции не нарушены.

По идее, тело, столько времени пробывшее без души, должно ощущаться, словно он едва вышел из комы. Но Цю Вэнь будто всего лишь поспал дольше обычного. Что делал с ним Цан Юань? Каким образом можно поддерживать жизнедеятельность без специальных медицинских аппаратов и вливания ци? У него ведь другая, темная. Ей бы он скорее прикончил Цю Вэня.

Так долго сохранять тело ненавистного человека потому, что хочешь убить, пока он в сознании, да не просто убить, а поиздеваться вдоволь… Настоящее сумасшествие, но оно спасло Цю Вэню жизнь.

Первые пару дней еще были слабость, вялость и легкая головная боль, но и они быстро прошли. Сейчас Цю Вэнь находится в больнице по большей части для галочки, чтобы за ним понаблюдали положенную неделю. Врачи разводят руками со словами вроде «и сами хотели бы узнать про такую невероятную технологию». С ним все в порядке. Он может хоть прямо сейчас пойти и продолжить работать, и…

Что-то скользкое, склизкое сворачивается внутри – большой змеей, туго оплетающей кольцами сердце. Он так привык к чужой жизни, что совершенно забыл: она ему не принадлежит и никогда не принадлежала. Он просто притворялся, играл роль, примеряя на себя маску человека, которого знал едва ли не лучше, чем себя.

Жертва брата была такой, в какую бы ни за что не поверили – собственно, судя по поведению людей, либо и в самом деле не поверили, либо Цан Юань не рассказал никому, что услышал. Ведь для всех Цю Вэй – бесчувственная сволочь, не способная на сострадание и начисто лишенная эмпатии. Отдать собственную жизнь, чтобы сохранить чужую, – по мнению людей, Цю Вэй не был способен на подобное.

Лучше бы и правда не был.

Один вопрос не дает Цю Вэню покоя: если Цан Юаню помогал Чэнчжэнь, почему он узнал про подмену только в тот злополучный день в парке? Понятно, что прятался. Возможно, даже избавился от телефона или хотя бы отключил его, иначе зачем звонить из будки, и не то чтобы следил за событиями в Сяньчэне. Но ведь Чэнчжэнь слывет всезнающим. Он вполне был способен указать Цан Юаню на допущенную ошибку.

Но не указал. Продолжил укрывать в доме, пока не случился пожар. Почему? Решил поиграть, посмотреть, что выйдет? Специально ввел в заблуждение? Просто не стал говорить, когда выяснил, что «Цю Вэй» до сих пор «жив»? Было ли ему известно про перемещение душ и про то, что в теле находится вовсе не его полноправный владелец?

Слишком много вопросов, слишком мало ответов.

В любом случае Цан Юань вышел из укрытия и узнал, что его обманули. Даже к лучшему: учитывая талисманы, которые он использовал, если бы не это появление «на людях» – кто знает, сколько бы еще полиция занималась поисками, и Цю Вэню приходилось бы отыгрывать затянувшийся спектакль, состоящий из одного уже уставшего актера.

Цю Вэню до стылого, болезненного озноба под кожей мерзко слышать, как люди, приходящие в палату один за другим, словно он вдруг сделался очень важной персоной, выражают соболезнования. Во-первых, потому что лгут: они ненавидели Цю Вэя, и сожаление на их лицах даже не выглядит настоящим. Во-вторых, потому что опоздали на пять месяцев, хоть и не знают об этом и знать не должны. А у Цю Вэня уже почти переболело.

Спокойно, когда приходит Цзи Цюань, своей суетливостью и расспросами принося в палату чуть больше жизни, – он с самого начала этой истории знает слишком много. Когда приходит Гун Шань, с мягким, ненавязчивым беспокойством интересуясь самочувствием, – его скорбь по Цю Вэю, наверное, единственная, не пропитанная насквозь лживой горечью. Еще спокойно, когда приходит Бин Чуань.

То есть в первый день, когда Цю Вэнь в больницу только попал, при появлении Бин Чуаня было вовсе не спокойно – наоборот, тревожно и немного страшно. У Цю Вэня задрожали руки, когда Бин Чуань, зайдя в палату в накинутом на плечи халате, молча застыл у двери и долго смотрел с внимательностью и осторожностью зверька, делающего шаг из норы. А потом произнес робкое, тихое, почти захлебнувшееся:

– Цю-лаоши…

– Ты можешь больше не называть меня так, – хрипло произнес Цю Вэнь.

Бин Чуань замотал головой и упрямо поджал губы. Сделал несколько шагов к койке, сел на стул рядом, сжав пальцами ткань джинсов, тех самых, черных, выцветших на коленках, в которых приходил на Новый год. У него под глазами были темные круги, делающие радужку слишком отчетливой, резкой, яркой, и черты лица как будто заострились, истончились, заставив выглядеть взрослее лет на пять.

Бин Чуань растерял всю воодушевленность, с которой влетал из коридора в палату. Снова долго смотрел, не произнося ни слова, изучал, разглядывал, словно перед ним оказался незнакомец. Хотя, наверное, так и было. А потом, порывисто сжав ладонь Цю Вэня и согнувшись, вжавшись лицом и грудью в белую, горько пахнущую лекарствами простынь койки, тихо-тихо