Читать книгу - "Летнее зелье - Бен Ааронович"

мне сделать то же самое, и мы не останавливались, пока я не почувствовал её дыхание на своей щеке, не уловил тепло её чистой кожи и не увидел патину, обесцветившую оправу её солнцезащитных очков.

— Видишь нас сейчас? — прошептала она. — Достаточно близко, чтобы шептать, достаточно близко, чтобы я чувствовала запах магии, липнущей к твоей коже, достаточно близко, что — если бы у тебя была смелость — ты мог бы меня поцеловать?

И я поцеловал её — просто мимолётное прикосновение, в порядке вежливого предложения.

— Давай посмотрим, сможем ли мы пока оставить это всё метафоричным, — сказала Беверли, что, по сути, и есть история моей жизни. — Тот факт, что мы близки, означает, что мы проходим через немедленный и непроизвольный набор взаимодействий — верно?

— Верно, — сказал я. — Немедленный и непроизвольный.

— А теперь представь, что ты так же близок к совершенно незнакомому человеку, — сказала она. — Что произойдёт дальше?

— Я отступлю, — сказал я.

— А если ты не можешь? Что если они буквально не вылезают у тебя из лица? — спросила она.

— Тогда мне пришлось бы предпринять меры, не так ли?

— Именно, — сказала Беверли и поцеловала меня.

Я поцеловал её в ответ — немедленное и добровольное действие. Это длилось не так долго, как мне хотелось бы, потому что Беверли отстранилась, чтобы посмотреть на меня поверх солнцезащитных очков, её губы изогнулись в улыбке.

— Но если бы ты застрял в метро, тебе, возможно, пришлось бы терпеть такую близость с незнакомцем, верно? — сказала она. — Потому что все эти вещи зависят от обстоятельств, не так ли?

Я заметил, что её тёмно-карие радужки были отмечены янтарными и золотыми крапинками вокруг зрачков.

— То есть это вроде личного пространства? — спросил я.

— Только более… географически, — сказала Беверли.

Потому что в любую другую ночь она могла бы беззаботно бежать по тропе, не заботясь ни о чём. Столкнуться с такой враждебностью было для неё шоком, поскольку Беверли, по словам Беверли, обычно ходит, куда захочет.

Я указал, что мне пришлось вытаскивать её из лап богини реки Тем и её дочерей, потому что она невольно вторглась на их территорию, но Беверли отмахнулась от этого новым каскадом браслетов.

— Это было небольшое недоразумение, — сказала она. — И, кроме того, мы пришли к взаимовыгодному соглашению.

— Которое было?

Она откинулась на спинку стула и протянула руку, чтобы постучать ногтем по моей бутылке.

— Пей свой скрампи, — сказала она. — Мы идём на вечеринку.

Я сделал, как мне сказали, и осушил бутылку. Затем я последовал за Беверли через забор и вдоль границы старого фруктового сада к приходскому залу. Впереди слышалось что-то похожее на большой пабный шум. Древесный дым лениво поднимался в тёплом воздухе, и я понял, что сейчас увижу вблизи, что происходит, когда хорошие люди Рашпула выходят на улицу.

Или, по крайней мере, как это делает половина семьи Марстоу.

Как мне позже объяснила мама Доминика, это не было точно спланировано. Семья Марстоу, будучи столь же распространённой и настойчивой, как грибок, уже вышла добровольцами в поисковые группы. Когда пришла новость, что Ханну и Николь нашли, добровольцы собрались в деревенском зале, чтобы ждать дальнейшего развития событий. Естественно, учитывая хорошие новости, был необходим праздничный напиток.

К полудню жёны, родители, мужья и партнёры начали приезжать из домов в Лемстере, Херефорде, Ладлоу и Киддерминстере. Лишив графство, по оценкам Доминика, около трети таксистов и около половины парикмахеров. Многие привезли с собой еду, и складные столы вынесли из общинного зала в поле сзади, чтобы все могли поделиться. Поскольку людей было много, включая массу детей, казалось разумным устроить сбор и сделать пару заездов в супермаркет. В какой-то момент кто-то решил, что было бы хорошо построить костёр — а если уж строить костёр, то можно устроить и барбекю.

Папа Доминика, будучи двоюродным братом Энди Марстоу, считался одним из семьи, поэтому он был обязан уговорить одного из доступных офицеров поддержки общины не пускать журналистов.

На поле было пара сотен человек, когда мы перелезли через самодельный перелаз. Я посмотрел на толпу, на складные столы, покрытые мисками, подносами и фольгой, на ряды бутылок, на детей, бегающих между ног взрослых, и, о да, на бабушек — мама Доминика плюс полдюжины её приятельниц, устроившихся на паре садовых кресел, которые были привезены бог знает откуда.

— Это странно знакомо, — сказал я, потому что вы могли бы поместить мою маму прямо в центр, и она чувствовала бы себя как дома — хотя пресность еды была бы для неё небольшим шоком.

— Не правда ли? — сказала Беверли. — Не хватает только приличной аудиосистемы.

— А вот и он, — закричала женщина. — Вот он, мой грёбаный герой.

Джоанн, бледно-светлые волосы, колючие от пота, одетая в свободное джинсовое платье, двинулась ко мне и бросила мне руки на шею. Открытая бутылка сидра, которую она несла, врезалась мне в спину, и мне пришлось обнять её, чтобы она не упала.

— Боже, ты красивый, — сказала она и поцеловала меня пьяным поцелуем — в губы, к счастью, без языка. — Я бы и Доминика поцеловала, — сказала она, не ослабляя хватки. — Но не знаю, как он к этому отнесётся.

Я почувствовал дрожь, пробежавшую по её