Читать книгу - "Дочери Гнева. Печать ненависти - Мелина Боярова"

Я знала, что нас никто не услышит. Мы находились в центре Диких земель, в эпицентре катастрофы. Здесь не было людей. Только смерть.

Но лес ответил.

Тяжелые шаги. Хруст валежника. Я вскинула голову, готовая защищать тело друга последними крохами сил, даже зубами, если придется. Из утреннего тумана, со стороны искореженной чащи, вышла фигура. Не монстр. Человек.

Огромный, заросший густой бородой старик, одетый в грубые звериные шкуры. Он напоминал медведя, вставшего на дыбы. Его лицо избороздили глубокие морщины, а седые волосы спутались в колтуны, в которых застряли веточки и листья. В руках он держал посох — суковатую палку, отполированную временем.

Он остановился в паре шагов от нас, глядя на меня светлыми, пронзительно ясными глазами, в которых не было ни страха, ни удивления. Только глубокая, древняя печаль и понимание.

— Шумно у вас тут, — пророкотал он голосом, похожим на треск старого дерева. — Всплеск случился знатный. Давненько такого не видел.

— Помоги ему, — прохрипела я, не убирая рук с груди Лютобора. — Умоляю. Он умирает.

Старик шагнул ближе и присел на корточки. Его большие, грубые ладони легли поверх моих. Я почувствовала тепло — не магическое, а живое, природное тепло целителя.

— Крепкий воин, — пробормотал он, осматривая рану. — Душа уже за порог шагнула, но тело держится. Упрямый. Таких даже смерть уважает— не сразу к себе забирает.

Он быстро, уверенными движениями достал из поясной сумы пучок сушеной травы, размял ее в пальцах и приложил к ране. Кровь почти мгновенно перестала бить фонтаном, свернувшись темной коркой. Запахло полынью и чем-то сладким, дурманящим.

— Жить будет, если донесем, — сказал старик, поднимаясь. — А ты сама-то как? Светишься вся, как уголек в костре. Изнанки хлебнула?

Я не успела ответить. Мир качнулся и поплыл. Последнее, что я помнила — как сильные руки подхватывают меня, словно пушинку, а в нос бьет запах звериной шкуры, смешанный с запахом леса.

Очнулась я от тепла живого огня, потрескивающего в очаге. Взгляд уперся в бревенчатый потолок, увешанный пучками трав. Ноздри щекотал запах сушеных грибов, хвои и дыма. Я лежала на топчане, укрытая меховым одеялом.

Где я? — резко приподнявшись, я охнула и схватилась рукой за стену, чтобы переждать головокружение.

Память вернулась рывком. Лютобор!

— Лежи, лежи, птаха, — раздался спокойный голос.

Старик сидел у стола, растирая что-то в деревянной ступке. В углу, на другой лавке, лежал Лютобор. Его грудь была туго перебинтована чистой холстиной и еле заметно вздымалась. С губ срывались хрипы тяжелого дыхания.

Жив!

Слезы облегчения снова подступили к горлу, но я сдержалась.

Осмотрев себя, поняла, что одежда, пропитанная кровью и грязью, исчезла. Вместо нее на теле болталась длинная рубаха из домотканого льна, явно великоватая. Грязь и кровь с рук исчезли, а на ссадинах и царапинах подсыхала пахучая мазь.

— Кто вы? — спросила я, опуская ноги на земляной пол.

— Лес зовет меня Лешим, — усмехнулся старик в бороду, занимаясь своим делом. — А сам я... Да кто ж его упомнит? Волхв. Живу один с тех пор, как учитель мой помер. Он меня и нашел, как я вас нынче. Памяти у меня нет, девица. Только руки знают, как лечить, да сердце чует беду.

Он встал, взял кувшин с водой и чистое полотенце, подошел ко мне.

— Дай-ка я тебя дочиста отмою, а то кровь запеклась на шее, не оттер сразу, боялся потревожить, — сказал он мягко, как говорят с испуганным зверем. — Не бойся.

Я послушно наклонила голову. Его шершавые пальцы коснулись моей кожи, влажная ткань провела по ключицам. И тут его движения замерли.

Он нащупал шнурок. Тот самый кожаный шнурок, на котором висел единственный предмет, оставшийся у меня от прошлой жизни, от родителей, которых я никогда не знала в этом мире. Перстень с крупным рубином, украшенный гербом — сокол, пикирующий на змею.

Старик медленно потянул за шнурок, вытаскивая кольцо из-под рубахи. Его руки, до этого твердые и уверенные, вдруг задрожали. Дыхание перехватило.

— Откуда... — прошептал он, и голос его изменился. Он стал ломким, высоким, полным неверия. — Откуда у тебя это, девочка?

— Это кольцо моего отца, — ответила я настороженно, глядя на его побледневшее лицо.

Волхв смотрел на перстень, как завороженный. В его глазах, ясных и светлых, происходила буря. Зрачки расширялись и сужались, словно он пытался сфокусироваться на чем-то, что скрывалось за пеленой забвения.

Он провел большим пальцем по грани камня, и этот жест показался мне до боли знакомым. Словно я видела его тысячи раз... В снах? Или в той, самой первой детской памяти?

— Сокол... — пробормотал он, и по его щеке, теряясь в густой бороде, скатилась слеза. — Велислава носила такой же. Я подарил ей этот перстень. Она смеялась... Говорила, что он слишком тяжелый для женской руки.

Меня прошибло током. Имя матери. Я ничего о ней не знала, кроме рассказов Казариных и архивных записей.

— Вы знали мою мать? — спросила я, чувствуя, как сердце снова начинает бешено колотиться.

Глава 39

Он поднял на меня глаза. И в этот момент я увидела, как пелена спадает. Как исчезает дикий лесной отшельник, и сквозь грубые черты проступает лицо человека, которого я видела на портретах в галерее Аракчеевых. То же волевое лицо, те же глаза, тот же разворот плеч.

Он медленно снял перстень с моего шнурка и надел себе на палец. Кольцо село идеально, как влитое.

— Я забыл ее, — прошептал он, и его голос наполнился силой и болью такой глубины, что стены хижины, казалось, задрожали. — Любил больше жизни и потерял в тот день, когда гнев забрал мой рассудок.

Он шагнул ко мне, протягивая руки, словно боясь, что я исчезну, растаю как утренний туман.

— Глаза... — он смотрел мне в лицо, жадно впитывая каждую черту. — У тебя ее глаза, дочка.

Мир вокруг меня перевернулся во второй раз за день. Все кусочки мозаики — странные сны, тяга к Диким землям, слова Тихомира, предательство Радомира — все сложилось в единую картину.

— Отец? — слово сорвалось с губ само собой, тихое, неуверенное.

Добромир, великий Князь, выживший в аду и забывший себя ради спасения рассудка — рухнул передо мной на колени. Он обхватил меня своими огромными ручищами, прижимая к груди, пахнущей дымом и зверем, и зарыдал.

Я замерла на мгновение, ошеломленная шквалом эмоций, но потом мои руки сами обняли его за плечи. Тепло. Родное, безопасное тепло. Я уткнулась лицом в его жесткую бороду и закрыла глаза.

Мы еле выжили, превратились в беглецов, сгинувших