Читать книгу - "Синий Звон - Роман Суворов"

и пыльного окна, выходящего на зелень бульвара, провёл рукой по начавшему дрожать лицу и продолжил: – Дело в том, что не далее как пару часов назад доктор поставил мне неутешительный диагноз и времени отвёл в лучшем случае месяц, – с последними словами Кистенёв побледнел и враз осунулся.

– Очень Вам соболезную. И понимаю, как Вам сейчас тяжко, – изобразил профессиональное сочувствие Красновский. – Видимо, в этой связи вы решили закрепить на бумаге последнюю волю?

– Совершенно верно.

– Ну что же. Не будем тратить время. – Красновский деловитым жестом поправил рукава твидового сюртука и достал из стопки лист чистой бумаги. – Начнём-с!

– Итак. Первое и главное – поместье Лютичево в Н-ском уезде Московского генерал-губернаторства, – начал Пётр Игнатьевич. – Ещё мой батюшка сказал бы «при нём сельцо и полторы тысячи душ», но увы, – помещик вздохнул, а нотариус сделал как бы понимающее лицо…

Более часа скрипел Лев Михайлович пером, уточняя подробности, порой зачёркивая что-то, и вот, наконец, документ на трёх четвертных листах был окончательно готов.

– Прочтите всё и проверьте, уважаемый, – протянул бумаги нотариус.

По окончании, когда Пётр Игнатьевич просмотрел черновик, Красновский вызвал зашуганного, письмоводителя и попросил Петра Игнатьевича в ожидании, пока документ не перепишут начисто, прогуляться по бульварам не более часу.

Кистенёв покинул контору и прогулочным шагом сделал несколько кругов под липами у старого пруда. Наскоро отобедал в ресторации, несмотря на то что кусок не лез в горло. Покормил наглых уток кусочками свежего хлеба, которые он отщипывал от оставшейся после трапезы горбушки. Некоторое время постоял, всматриваясь в серо-бурые воды пруда пытаясь разглядеть почудившиеся в глубине блестящие формы русалки. А по прошествии, пожалуй, даже двух часов вернулся к Красновскому.

На его счастье, в этот раз в конторе никого не было, и Пётр Игнатьевич сразу же, устроившись в уже привычном кресле, прочёл протянутую ему Львом Михайловичем чистовую грамоту. Завещание было выполнено ровной округлой каллиграфией писарского почерка, с положенными старорежимными завитками, на гербовой бумаге с хищными государственными регалиями и сургучной печатью.

– Всё верно, – печально вздохнул Кистенёв и скрипнул пером, оставляя размашистую роспись в указанном месте.

– С Вас три рубля с полтиной за труды и пять рублей имперского сбора за гербовую, – сообщил Красновский, доставая большую запирающуюся шкатулку, служившую ему кассой.

Отсчитав деньги и рассеянно распрощавшись с нотариусом, Кистенёв взял запечатанный конверт с завещанием и покинул контору.

* * *

Выйдя на улицу, Пётр Игнатьевич подозвал проезжавшего мимо свободного извозчика.

– Отвези-ка меня, дружочек на Саратовский![1] – печально попросил устроившийся на жёстком сиденье Кистенёв.

– Слушаюсь, барин. Гривенник[2] с вас, – ответил с облучка мужичонка в опрятном зипуне и надвинутом на брови низком извозчичьем цилиндре.

– Двух алтынных[3] с тебя хватит, – со вздохом отрезал Кистенёв.

Мужик пожал плечами и звонко хлестнул вожжами по бокам клячи.

– Н-но, п-шла, родная!

Пролётка тронулась и тряско покатила вниз по бульварам.

Кистенёв, с тяжестью опёршийся на трость, смотрел, как проплывают мимо богатые купеческие дома и допожарные особняки древней столицы, то ли потерявшей, а то ли никогда не имевшей имперского лоска и придворной помпезности. Разогнавшийся с горки перед въездом на мост извозчик сквозь зубы откостерил своего нерасторопного товарища, пытавшегося выскочить откуда-то из проулка. Пролётка выехала к широкой Москва-реке. Кистенёв машинально нашёл взглядом пряничные шатры старого Кремля и сверкающие на солнце маковки десятков церквей, церквушек, соборов, над которыми как бы парила тяжёлая громада Храма Христа Спасителя. Прогрохотав по мосту, потом по второму, пролётка свернула на Кузнецкую и покатила по узкой ухабистой мостовой. Мимо проплывали изящные особняки, кутающиеся в зелень лип. Приглядевшись, Кистенёв заметил, как в густых кронах резвятся то ли белки, то ли проказливые молодые лесовики, – нечисть, которую так редко можно встретить в городе. Старые яблоневые сады, выглядывающие из-за высоких каменных заборов, будто провожали Кистенёва печальным взглядом.

– А ведь по всему, вряд ли я уже сюда попаду, – печально вздохнул Пётр Игнатьевич и пожал плечами. – Судьба. Ничего не поделаешь!

И чем дальше ехала пролётка, тем всё более и более умиротворённым становилось лицо Кистенёва, будто с каждым поворотом поскрипывающего колеса, с каждым домом и каждой промелькнувшей липой испарялась тяжесть постигшего его известия.

Вот уже извозчик пересёк Садовое. Проехал сквозь рынок на площади Зацепы. Свернул к новенькому зданию вокзала, сиявшему многоарочными витринами громадных окон.

– Саратовский вокзал, барин! – обернулся ванька к седоку. – Приехали-с, барин, просыпайтесь! – Кучер нехотя слез с ко́зел и попытался растолкать грузного господина.

Гулко ударилась о дно пролётки выпавшая из ослабевших пальцев трость, да пухлый конверт с завещанием выскользнул под ноги извозчику.

– Господи, барин! Боже, да как же!.. – Мужик сделал пару шагов назад, стащил с головы цилиндр и дрожащей рукою начал мелко креститься. – Упокой, Господи!

ЧАСТЬ I

В ЖАНДАРМСКОМ УПРАВЛЕНИИ

* * *

Ротмистр[4] Рыжков сидел за своим рабочим столом, глядя в никуда остекленевшими глазами и изо всех сил пытался подавить сводящий скулы зевок. Уже битых полчаса он обречённо слушал стрекотание престарелой мещанки, одетой прилично, но довольно старомодно. Вдовая Анна Петровна, ещё не вошедшая в тот возраст, когда её можно было бы назвать старушкой, лихо пробилась через адъютанта и теперь атаковала начальника третьего отделения уездной жандармерии подробностями своего наиважнейшего дела.

– А ещё вот же, вспомнила, – с заговорщицкими нотками продолжала она. – Принесла мне Фроська утренний кофий. Сервировала, как я люблю, – чашечка на блюдечке, возле блюдечка сливочник тончайшей богемской работы. Я Вам говорила? Мой троюродный внучатый племянник со стороны моего покойного отца, прибери его Господи, – тут вдова перекрестилась, – был по делам в Вене и возвращался проездом через Прагу, и там, Вы представляете, милейший Антон Владимирович, он вспомнил про старую тётушку и прикупил мне прекраснейший кофейный сервиз! Так о чём я? А, сливки! И вот, значит, сижу я, налила чашку, потянулась за сливками, вылила в кофий, а они возьми да свернись! – Анна Петровна сделала многозначительную паузу, будто бы ожидая от ротмистра удивлённого всплеска руками, и, не дождавшись реакции, продолжила стрёкот: – Понимаете? Сливки свернулись!

– Так, может, Ефросинья забыла сливки на холод выставить? – Рыжков попытался направить вдову в нужное русло, но сразу