Читать книгу - "Срок годности - Коллектив авторов"

выйти замуж. Они знают, что им надо выйти замуж, потому что женщинам надо рожать детей. Чтобы было больше работников и работниц и рожениц работников и работниц и рожениц. Рожать, рожать, работать, работать. Все живут так, потому что так устроено, потому что так жили всегда. Все живут в одном селе пятьсот лет. Все друг другу родственники. Это огромное село на тысячу человек, поэтому родственные линии могут быть такими запутанными, что в этом переплетении, за переплетенными линиями, ясность связей теряется. Моя тетя, твоя двоюродная сестра, дочь сестры твоей мамы, написала мне, что твоя мама родила еще двух девочек между рождением твоей сестры и тебя, то есть еще двух ваших сестер, одну звали, как меня, Лида, а другую – Паня, но они обе умерли во младенчестве – ты мне никогда про них не рассказывал, поэтому я не уверена, родились ли эти сестрички у твоей мамы или у одной из ее сестер, было так много родов и много детских смертей, что можно было перепутать, но вдруг это так и было, Лида и Паня, две твои сестры, твои старшие сестры-младенцы, мои тети-младенцы. У мамы твоего папы была сестра-близнец, но она умерла во младенчестве, так много девочек умерло во младенчестве. Я не знаю, были ли Лида и Паня близнецами, но в селе рождалось много близнецов – редкий ген двойняшек превратился в нередкий в изолированном сообществе. Двойни рождались и у твоих пра…бабушек со стороны мамы, и у твоих пра…бабушек со стороны папы. Я как-то смотрела ревизские сказки на одном сайте, записи о рождениях, бракосочетаниях, смертях, кажется, в Кеми, а это город, намного больше твоего села, но там за несколько лет родилась только одна двойня, и отцом этих близнецов записан уроженец твоего села.

Я вижу нашу планету женщиной, умершей от тяжелой жизни. Как твоя мама. Женщиной, которая должна была терпеть и молчать и продолжать рожать, работать, дышать, истекать кровью, пока она не могла больше дышать и жить.

Я не хочу писать о женщинах как о пассивных жертвах. Я хочу написать, что женщины боролись за свои права и побеждали патриархат. И я напишу: женщины боролись за свои права и победили патриархат. Но я напишу также и что было уже поздно. Земля уже была смертельно больна, Земля уже умирала, когда женщины победили мужскую власть. Было уже поздно, папа.

– У нас рядом там было месторождение граната. Гранат красный – везде. Идешь по тропинке, и красные камешки как кровь. Камни никогда не умирают.

Жизнь в постапокалипсисе

Анна Шипилова. «Руда[12]»

Проснувшись утром раньше всех, Гордей выбегает во двор ловить свет в маленькую, размером с ладонь, секцию солнечной батареи, найденную на свалке вчера вечером. Алекс сказал, что это бесполезно, но Гордей скотчем приклеивает к батарее припаянные провода, вставляет зарядку в слот и не отрываясь смотрит на смартфон: мигнет ли экран, загорится ли индикатор зарядки? Он перебирается с поленницы на крышу туалета, липкий, горячий рубероид жжет ноги, и Гордей понимает, что забыл обуться. Он кладет квадратик батареи повыше, к птичьему гнезду, и упирается ногами в стену соседского дома, чтобы не так жарило пятки. Гордей так сосредоточен на экране, что не замечает ни проснувшихся соседей, которые заходят в туалет – косясь на него, они закрываются на щеколду, – ни Эмму, которая в последнее время возвращается под утро и тихо поднимается по лестнице, стараясь никого не разбудить. Он мог бы заглянуть в окно над крышей туалета и напугать ее – постучать или окликнуть, – пока она раздевается и забирается под одеяло, но захватанный экран переливается на солнце и дразнит его: мигнул или показалось?

Завтрак готовит Юймин: когда она была младше, то много болела, поэтому мама научила ее вести хозяйство, чтобы от нее была хоть какая-то польза. Стоя на табуретке-лестнице, придвинутой поближе к плите, Юймин разбивает яйца в сковороду и поливает их сырным соусом: он кислый, непохож на настоящий сыр, хоть на нем и нарисован желтый дырчатый кусок и написано Che-e-e-e-ese. С хлюпаньем тюбик выплевывает последние капли, яйца шкворчат и белеют, и Юймин кричит, как звал к столу папа: «Жрать подано!» Алекс наливает в чашку кофе из гейзерки с трещиной, макает в желток на сковородке кусок серого хлеба и стоя ест, капая себе на футболку. Юймин садится завтракать с учебником и заводит склеенный изолентой таймер с цыпленком, чтобы не опоздать в школу.

Под уличным рукомойником Эмма намыливает лицо, размазывает тушь по щекам, ногтями соскребает блестки, которые попадают в глаза и больно колются, растирает лицо до красноты. Вода кончается, она заглядывает в умывальник – на дне лежит мертвая птица. С одним закрытым намыленным глазом она вытряхивает рукомойник в кусты и зачерпывает еще дождевой воды из бочки. Гордей спускается с крыши на запах еды и, зайдя в кухню, кидает телефон в мусорное ведро. Усмехнувшись, Алекс давится хлебом и закашливается. Таймер Юймин звонит и подпрыгивает.

Первыми выходят из дома старшие: Алекс в синем комбинезоне, с незастегнутой до конца молнией, так что видно белую футболку, а Эмма – в сером, волосы убраны под платок, лицо опухшее и в красных пятнах. По дороге они не разговаривают, на пропускном пункте промплощадки расходятся в разные стороны. В обед Эмма сидит в столовой с товарками: едят тушеную капусту с рисом, от острой пищи она еще больше хочет пить, но брать уже третий стакан крапивного компота не желает: как только она отойдет, ее помятый вид и похмелье начнут обсуждать и смеяться. Алекс курит на улице с шофера́ми: он мечтает перейти из ремонтного цеха в транспортный. Они кажутся ему добрыми: угощают сигаретами, травят байки, рассказывают, что дорога в последнее время все опаснее, и советуют идти в администрацию, вот где можно с утра до ночи кофе пить под вентилятором. Алекс поднимает глаза на окна начальства и думает: «Интересно, что там за жалюзи?» До вечера он простукивает, смазывает, проверяет и подгоняет детали, выправляет вмятины. Начальник – в сотый на его памяти раз – говорит: «Да я эту залупу с закрытыми глазами могу разобрать и собрать заново, че ты меня лечишь, ее починить – и еще сто лет прослужит. Это вы из поколения “сломалось – выброси”, а я своей головой привык думать. Сашок, иди сюда, учись, пока я жив», – это уже ему.

Гордей изо всех сил старается не заснуть на уроке, делает вид, что склонился над