Читать книгу - "Кровный омут - Наталия Лирон"

которой мы когда-то жили все вместе. Ни в одной из них снова жить не хотелось. Поэтому мы думали о том, как бы все устроить – что продать и что купить. Новое, отдельное. Свое. Ну и на будущее – через несколько лет он наверняка захочет жить самостоятельно.

Притирались мы друг к другу не очень легко, хотя я видела, что он старается. Старалась и я. Но пережитое, так или иначе, давало о себе знать. В довесок к астматическим эпизодам у Киры появился легкий тик – он то и дело подергивал правым плечом и страшно по этому поводу переживал. И чем больше переживал, тем больше подергивал. Записала его к неврологу на следующей неделе – он и не возражал, признавая, что сам не справляется. Следствие закончилось – мы давали показания. Бывшую одноклассницу Киры, Настю, тоже привлекли, что сыграло нам на руку – она была незаинтересованным свидетелем событий, и ее показания свели к минимуму подозрения в мой и Кирин адрес.

Острой необходимости работать не наблюдалось, деньги были: и те, которые давно дал мне Сергей, и от сдачи двух квартир, но я все равно хотела восстановить квалификацию, поэтому пошла на курсы сметного дела – изучать новые программы. Кирилл перевелся в другую школу и постепенно осваивался в новом классе, в котором сразу прослыл красавчиком. В общем-то, он таким и был – высокий и кареглазый в Федьку, рыжий и кудрявый в Тоню, а острый подбородок у него был от Жеки.

Пройдя через жуткую чехарду с документами, мы восстановили его настоящие имя и фамилию, чему он был очень рад, сказав, что ему никогда не нравилось имя Женя, но раз Тоня так сильно тогда этого хотела, то он не возражал. Да и что он мог тогда-то возразить?

За эти пару месяцев я была у мамы в больнице несколько раз, короткими набегами. Она называла меня то Тоней, то Соней, один раз назвала Жекой и спросила, готов ли я к великому будущему. На этот бред я просто махнула рукой – ну что взять с тяжелобольного человека. Порой у нее были просветления, но короткие. Врач сказала, что дальше они будут все короче и короче.

Кира к ней ходить не хотел: раньше его Тоня заставляла, добровольно он бы не стал. Он рассказывал, что, когда они приходили, бабушка иногда гладила его по голове, называла сыночком и говорила о том, что он приведет их всех к процветанию. Тоня заставляла все это терпеть и не спорить с пожилым человеком. Я снова злилась на сестру, даже на мертвую. Его же я, конечно, ходить к бабушке не принуждала.

Для него оказалось новостью, что он может чего-то не хотеть. И не только не хотеть, но даже не делать. Тоня требовала подчинения, разумеется, говоря, что это для его блага. Мне же важно было узнавать, чего он хочет на самом деле, и договариваться.

Иногда он просыпался от кошмаров, иногда кошмары снились мне, но в общем и целом, жизнь налаживалась.

В середине апреля, когда зазеленевшую траву снова припорошило последним пушистым снежком, я поехала в больницу к маме, параллельно размышляя о том, что нужно восстановить свои водительские права или сдать на новые, купить машину и ездить, как нормальный человек, по дорогам, а не трястись в электричках.

В больнице я коротко сообщила о том, что старшая дочь пациентки Решетниковой скоропостижно скончалась и ходить к ней теперь буду только я – ее младшая и единственная оставшаяся в живых дочь. Но всем на это было наплевать – главное, что шла оплата за палату и условное «лечение».

Однажды я сказала маме, что Тоня погибла, но на самом деле все было без толку – на следующий раз она все равно этого не помнила, так что больше я решила не повторять. Если спросит, скажу, что она укатила в командировку.

– Привет, мам, – я привезла ей те самые пирожные, которые она так любила.

По ее взгляду, по глазам я старалась определить, как она сегодня – можно ли будет поговорить или стоит просто оставить кулек со сладостями и поехать обратно?

– Ну, здравствуй, Соня, наконец-то ты заявилась! Уж сколько времени тебя не было! – Она недовольно ворчала.

– Мам, – а я ужасно обрадовалась, – ты меня узнала!

– Ну, ты меня за дуру-то не держи! – Она посмотрела исподлобья. – С чего мне тебя не узнать-то?

– И правда, не с чего, – я улыбнулась. – Расскажи мне, как ты тут? Как твои дела? Чем занимаешься?

Мама посмотрела на рядом стоящую кровать, на которой лежала, отвернувшись к стене, сухонькая старушка:

– Да что тут, с этой вот ни слова, ни полслова – говорить не о чем, такая дура, каких свет не видывал!

– Мам, – мне стало неудобно, что она при соседке говорит, – ну ты бы это… помягче как-то, нехорошо.

– Что нехорошо? – Она начала распаляться.

– Ну, тише, тише, – я тоже посмотрела на недвижную, будто каменную спину на соседней кровати, – ты сама нас учила быть вежливыми и говорить…

– Не учила! – резко ответила она. – Не приплетай.

– Да ладно тебе. – Я хотела, чтобы она успокоилась, поэтому привстала, погладила ее по руке и обыденно стала наводить порядок на тумбочке. – Жека вот какой всегда был вежливый, аккуратный, помнишь? Слова поперек сказать не смел ни тебе, ни отцу.

Она молчала. Я достала влажную салфетку и стала стряхивать крошки с тумбочки в руку, приговаривая:

– У вас тут убирают вообще или…

Я обернулась на нее и застыла, открыв рот. Мамино лицо было перекошено брезгливой злостью.

– Т-ты что? – Мне было странно, что ее настроение изменилось в одну секунду. Только что мне казалось, что это совершенно нормальный человек, ведь она меня узнала, а сейчас… эта злобная гримаса на ее лице…

– Жека-Жека, Жека-Жека… Да что вы все! – она скрежетнула зубами. – Просрали Пре-дел! Про-сра-ли!

– Мам… – я сделала шаг назад, – тише, тише, ты о чем вообще?

– Если бы он тогда… ведь еще чуть-чуть оставалось, чуть-чуть… и все были бы спасены. А этот сопляк все испортил! – она разошлась не на шутку.

– Мам, ты про что говоришь? Про какой предел?

Одновременно в голове всплывали старые, давние воспоминания: как я сидела у двери, завернувшись в старенький плед, и слушала родительский ночной разговор, как Жека что-то записывал в пустую тетрадь невидимыми чернилами и его странные фразы про пустоту.

– Предел Пустоты, – она посмотрела на меня серьезно. – Важные люди, между прочим. Гинзбурги! И если бы не папаша твой – тюфяк безвольный…

– Кто? – Я смутно припоминала,