Читать книгу - "Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз"

с рюмочкой, после этого с ароматами все наладилось, вернее – окончательно испортилось, душная приторность примешалась к крепкому навозному напоминанию, но это уже неважно.

Засыпая, он думал про жемчужинку: кто ее потерял, при каких загадочных или будничных обстоятельствах, имело ли смысл искать хозяйку или проще забыть. Хотелось, чтобы она принадлежала юной и робкой деве. Вспомнились глаза Виринеи Ипатьевны – те блестели точно как черные жемчуга, но в конце концов ее образ вытеснила Александра Семеновна, и он пожалел, что в навозе не сыскался изумруд.

Глава 14

Если бы мысли имели плотность, то голова Флоренция Листратова к вечеру среды превратилась бы в вяз или даже дуб. Еще вернее – раскололась бы на несколько частей. Всю предшествующую ночь он пребывал во власти удивительных, фантасмагорических видений. Сначала Михайла Афанасьевич становился родичем Лихоцкого, их черты претерпевали метаморфозы, будто проминалась под руками податливая глина: у одного вытягивался нос, у второго раздвигались глаза – и вот уже братья. Потом Ярослав Димитриевич Обуховский восставал из мертвых и садился за стол рядом с Виринеей Ипатьевной, но та в свою очередь не желала подобного соседства и обзаводилась родинкой на носу, выпрямляла веселые кудри и превращалась в Прасковью Ильиничну. Леокадия Севастьянна утверждала, что жемчужинка принадлежит именно ей, и требовала отдать. Хуже всех вел себя Ипатий Львович: он желал заказать сразу несколько надгробий для своего, по его мнению, обреченного семейства, а также настоятельно рекомендовал озаботиться крестами для самого ваятеля и его опекунши.

Флоренций проснулся ранее намеченного часа, ополоснул из кувшина лицо и сразу же подсел к подоконнику, выложив на свет найденное во время неблагопристойной экспедиции – то самое, что ненадежно хранила старая этажерка. Следовало признать за Захарием Митрофанычем редкий ум в изобретении тайника. Ценное надлежит прятать не подальше и за семью коваными замками, а закапывать в дрянь, чтобы всякий побрезговал соваться. Замки-то от добрых людей, злые и так войдут.

Добыча представляла собой связку бумаг, вернее, три связки. Первая излагала на французском языке пространную историю Тристана и Изольды. Ее переписал некто не лишенный художественных талантов, по всей видимости, монастырский писарь. Причем переписал не так давно и не так чтобы совсем гладко. Следовательно, не писарь, а ученик. Буквы стояли парадными шеренгами, все украшены завитушками и крендельками, прописные – генералами, прочие – кирасирами. Это старинный книжный шрифт, такому самого Флоренция обучил еще первый учитель рисования – старенький профессор из нанятых Аглаей Тихоновной.

Вторая связка состояла из писем личного характера на польском. Как он мог судить, не зная языка, речь шла о солидном наследстве, а адресатом ожидаемо значился господин Лихоцкий. Что ж, он шляхтич, что ли? А как же бояре Лихие и прочая-прочая?

Третья, самая маленькая пачка бумаг, мешала русский и французский, и ее он мельком проглядел еще вчера, хоть ничегошеньки и не понял. Большую ее часть составляли долговые расписки или любовная дребедень.

Привычка начинать с самого трудного не подвела Листратова и на этот раз: он принялся за Изольду с Тристаном. Без сомнений, в самой истории нет ничего такого сорвиголового, чтобы прятать ее в тайник. Зачем тогда оная предусмотрительность? Ответ очевиден: меж строк мостилась тайнопись, по всей видимости, симпатическими чернилами. Ее-то и скрывал господин Лихоцкий от всякого не в меру пытливого.

Про средства, коими достигалось подобное фокусничанье, Флоренций знал премного и пренаиподробнейше. Самые простые способы – продавить острием мокрую бумагу, чтобы потом высушить, а сверху начертать абы что. Или писать яблочным, картофельным, лимонным – да хоть каким! – соком. В таком случае для проявления надо нагреть либо смазать спиртовой растительной настойкой или даже водным раствором особого свойства. Среди прочего можно писать и молоком, а потом нагревать на слабом огне либо проутюжить. Все оные премудрости и премудростями не были, по крайней мере для художников. Воспитанники маэстро Джованни часто шутили подобными лукавостями друг с дружкой, а паче того с легковерными синьоринами.

Ваятель крепко запер дверь, заправил постель, разложил «Тристана и Изольду» по всей поверхности кровати и начал сличать страницы между собой: сначала с фасадной, потом с тыльной стороны. На это непростое дело ушло больше часа, зато потом не осталось сомнений. Итак… Но тут его позвали к завтраку.

За столом он отмолчался, занятый едой, Зинаида Евграфовна кипела и даже побулькивала любопытством касательно вчерашнего вояжа в Боголюбово, но ее воспитанник только ел за троих и молчал. У них непременно должен состояться важный разговор, но лучше пока обойтись без Михайлы Афанасьича в роли свидетеля.

После трапезы Флоренций поспешил не к себе в комнату и не в мастерскую, а на кухню. Там выпросил у Степаниды приправ – щавеля, петрушки, укропа, соли, соды, яблочного уксуса. Травы он мог бы набрать и в огороде, да засомневался в своей сведущести. С сим гербарием и специями заглянул к поставцу, позаимствовал из него графинчик с водкой. Вернувшись к себе сытым и жадным до открытий, художник заново приступил к Тристану с Изольдой, причем без должного уважения. Для начала он выбрал наполовину затканный картинкой лист, где писаного текста поменее. Первый опыт нуждался в таком образчике, где больше рисовательного, нежели начертанного буквами. Такое он точно сумеет повторить с наименьшей опасностью сделаться разоблаченным. Листратов намотал на иглу лоскут тончайшего батиста, обмакнул в малое количество соляного раствора и попробовал воздействовать в окрестностях разных буквиц. Потом то же самое проделал с содовым, с уксусом, водкой на щавеле. Разгадка приспела быстро: с четвертого, или пятого, или осьмого раза – одним словом, после обеда. В качестве симпатических чернил тайный корреспондент Лихоцкого избрал картофельный сок, вскрылось то посредством размельченной в воде и процеженной петрушки. На бумаге проступили квадратные синеватые буквы, тоже на французском. Недлинное послание заняло аж четыре страницы, поскольку строчки скрадывались между абзацами Тристановой драмы и влезали не более пяти на один лист. Что ж, это значило только одно: Флоренцию придется посвятить всю следующую неделю копированию замечательно слезливой повести. Предстоит расстараться, но Захарий Митрофаныч точно не углядит подмены и страшно удивится, зачем у него в тайнике этот широко известный сюжет. Тайнописное им еще не читано, иначе синело бы, торчало бы, портило бы старания неизвестного переписчика-француза. Теперь выйдет шутка со злым характером, но Лихоцкий такую и заслужил. Зачем он выдавал рисунок маэстро Джованни за чужой? Поделом ему…

Симпатические буквы проступили неравномерно и читались с трудом. Флоренций ради удобства переписал весь текст себе в блокнот, в некоторых словах остался неуверенным. Закончив, он перечел все вместе и