Читать книгу - "Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз"

но сейчас под рукой чувствовалась прямо-таки неласковость. Об эту пору блики на аквамарине сыграли удивительный пассаж: сделали его похожим на завиток волос, локон.

– Ну что же ты? – спросил он ворчливо. – Складно ведь. Ясно ж, что виноват доктор Добровольский? Кому выгода, тот и антихрист. Одна беда – отопрется сей господин, глазом не поведя. Но оно задача вторая, и мы с тобой подумаем о том днем грядущим. Покамест же надо убедиться и убедить прочих, что никакой лепры в наш медвежатник не заползало. Оное и постановим.

Ваятель ощутил, как потяжелела в руке аквамариновая фигурка. Это означало, что запросилась назад. Он раскрыл мешочек, снова вскользь подумал, что пора бы одарить амулет новым. Потом нежно погладил спину сидящего человека, который вдруг превратился в языческого божка без ног, рук и всего положенного согласно затверженной науке анатомии. Оно ничего, иногда сия штуковина принимала облик даже коловрата, хотя тот совершенно разнился формой и вообще… Флоренций усмехнулся, уложил внутрь мешочка свое сокровище, завязал шелковую тесьму, повесил на шею. Пусть отдыхает.

Он встал и побрел через луг к лесу. В голову пришла достойная мысль – поискать подходящее дерево здесь, подальше от привычного Полынного или соседних с ним Заусольского с Беловольским. По эту сторону Трубежа стелилось сплошь редколесье, попадались вязы. Флоренций запамятовал это слово и долго тер лоб, проговаривая про себя кельтское название дерева – ильм. Наконец вспомнил, обрадовался. Попенял себе и заодно приказал побольше читать всяких календарей и естественнонаучных сочинений. В последнее время он листал только медицинские трактаты, из них больше на латыни. Среди вязов один выделялся толщиной и раскоряченностью, между развилкой ствола темнело дупло, листья измельчали, долгий древесный век явно близился к концу. Ваятель потрогал кору – малокровная. Эта порода по прочности не уступает дубу, и фактура у нее очень броская, нездешняя: светло-желтый заболонь постепенно переходит в бурое ядро. Со временем она темнеет, богатеет цветом. Вяз хорош своей терпимостью к сушке – практически не трескается, однако перед шлифовкой его надо задобрить твердым маслом пополам с воском, чтобы закрыть меленькие поры. Если выбрать это дерево для изваяния, может получиться очень интересно. Он не подпевает мрамору, а спорит с ним. Это наша, русская страница скульптуры, а та – заморская.

Давным-давно, еще до маэстро Джованни, Флоренций задумал изготовить звериную фигурку из нароста на вязовой коре: черепаху, или пятнистую тигру, или просто барашков, но тогда сразу двоих-троих. Можно и свернувшуюся кольцами змею. Для рябых одежек наросты подходили замечательно, а для человечьих рук и лиц – никак. Тогда ничего не вышло, но красивой выходила та фактура – глаза сами прилипали. Надо попробовать еще разок, теперь уже умудренным, обученным. Он размечтался, полез за альбомом и тут вспомнил, что ранец остался притороченным к седлу. Что ж…

Луг, на первый взгляд упругий, нетронутый, вблизи оказался изрядно потоптан. Сюда, в ничейные земли, забредали пасти скот все кому не лень. Инкрустированные коровьими лепешками тропки тянулись звездочками и тесемками, рисовали затейливый орнамент в пестром разнотравье. Флоренций бесцельно кружил по ним, набирался сил перед важной работой.

Из задумчивости его вывело лошадиное ржание, ваятель резко задрал голову и споткнулся. Чертыхнувшись, посмотрел вниз, под ноги – ничего особенного, обычный конский навоз: кругляки размером с кулак. Он ступил еще несколько шагов, умная Снежить двинулась навстречу, подошла, подставила морду в ожидании ласки. Хозяин потрепал ее, приготовился сесть в седло и так застыл – странная, смутная догадка не давала уехать. Он вернулся взглядом к лугу, снова отошел от кобылы и остановился у кучки конского навоза. Мельком подумал: не наступить бы да не раздавить колобок, а то после сапоги очищать замучишься. Стоп! Что-то неладное именно с колобком, туда глаз тянулся против воли и желания. Флор наклонился, поковырял палкой – какой-то сгусток, едва отливающий перламутром. Наверное, муха навозная увязла и погибла. Он расковырял поглубже, расщепленной хворостиной вызволил любопытное. Оно оказалось твердым. Что же это? Он нацепил колобок на свою самосочиненную рапиру, как деревенские мальчишки насаживают на палку печеный картофель, подошел к седлу, там извлек из ранца блокнот, долго перебирал наброски, наконец вырвал один старый, неумелый. Бумага разорвалась пополам, потом еще на четыре части. Первым куском художник счистил навоз, остальными – отер. В конце концов получилось разглядеть, что навозная муха была всего-навсего круглым маленьким камушком.

Флоренций наконец додумался спуститься со своей находкой к реке и обмыть ее. Оно того стоило! О-го-го! Он присвистнул и задорно пристукнул одним каблуком о другой. В мокрой ладони каталась круглая жемчужина, ровная, черная, как спелая смородина.

– Вот так натюрморт! – выдохнул счастливчик, огляделся по сторонам, но никого не заметил. Он спрятал жемчужинку за пазуху, подумал и прихватил увесистый комок навоза целиком, завернув его в плотные лопухи. Сам же над собой посмеялся: – Приехал в Россию-матушку дерьмо в карманах возить!

День догорал приятной малиновой матовостью, облака благовоспитанно проводили путника до Полынного и там передали в руки сумеркам. Загадки лишь множились и становились сочнее день ото дня, но сегодняшняя хотя бы блестела драгоценным перламутром, а не обжигала прокаженным огнем. Ему вдругорядь недостало времени на разбор добытого в тайнике Захария Митрофановича, но уж завтра по свету засядет точно.

Листратов тишком пробрался на конюшню, там растребушил привезенные с луга «колобки», но ничего ценного более не сыскал. Посмеиваясь над самим собой, он скинул попорченную выходную одежду, скрутил ее в тугой ком, отправился к колодцу и, не жалеючи воды, облился. По коже продрал вечерний холодок. В одних холщовых портках ваятель поспешил в мастерскую через новую, отдельную дверь. Внутри скопилось дневное тепло, а снаружи уже полноправно распоряжалась стылость. Набрав в ковш воды из бочки, он принялся скоблить свою находку. Жемчужина попалась великолепная: гладкая, переливающаяся на свету благородными всполохами. Вскоре она, отмытая, но все еще не без дурного запашку, устроилась в рюмочке, а та – в тумбочке рядом с двумя хрустальным сестрами.

Во дворе Михайла Афанасьич командовал маленьким отрядом из помещицы и трех девок: они воевали садовые клумбы, кажется, побеждали. Предводитель многословничал, войско преданно поддакивало. Мирный человек этот Семушкин, и Зизи с ним весело, покойно. Если у них все сладится, то Флоренций возьмет на себя смелость отпроситься-таки в Санкт-Петербург.

Он обошел свои пределы, в сотый раз принюхался, недовольно покачал головой и тоже отправился в сад. Оттуда вернулся с пучком душистых цветочков, в темноте они казались беленькими, но под надзором масляной лампы скромно пожелтели. Хотя имелось предположение, что это просто так лег свет. Цветочки устроились рядом