Читать книгу - ""Зарубежный детектив 2026-29". Компиляция. Книги 1-10 - Леонардо Падура"

Я снял трубку.

— Конрад, это вы?

Я наплел ему про инвалидную коляску и про то, как трудно мне бывает добраться до телефона.

Мы договорились, что он зайдет на следующий день после работы.

Единственное, что пришло мне в голову: отец Лили хочет поговорить о ее завещании. Она составила его примерно через полгода после нашего знакомства. Она завещала мне все свое имущество. В то время этого имущества (если не считать квартиру) было не так уж и много. Это был символический жест — я точно так же завещал все ей. Но затем она стала делать головокружительную карьеру. Банковский счет Лили теперь содержал достаточно солидную сумму и, наверное, представлял интерес даже для такого состоятельного человека, как ее отец.

Я так и не научился думать о Роберте без того, чтобы не вспоминать о Джозефин, его бывшей жене и матери Лили. Дело в том, что мы с Лили между собой называли его не иначе как Ляпсусом. Лили с самого детства была об отце невысокого мнения, но кличку эту она (с моей помощью) придумала только после одного особенно скандального ужина, на который ее отец явился с очередной любовницей.

— Маме вообще не следовало за него выходить.

— Тогда тебя не было бы на свете.

— Неправда, — ответил она. — Любой ребенок моей матери был бы мной. Мое появление было неизбежно…

— Надеюсь, что так, — сказал я и поцеловал ее, чувствуя себя порождением случая, ведь обо мне она ничего утешительного не сказала.

Мы лежали на ее кровати, полностью одетые; телевизор что-то показывал с выключенным звуком.

— …а он просто какой-то ляпсус, — закончила Лили.

— Но это довольно жестоко. Ты делаешь его похожим на аборт, нежелательную беременность или что-то еще в таком духе.

— Мама редко совершает ошибки. — Лили отправила вверх тонкую струю сигаретного дыма — воздушный поцелуй потолку-счастливчику. — Я бы даже сказала, что отец был ее единственной ошибкой.

— Он — ее единственный ляпсус?

— Да, Ляпсус и есть.

— Прямо так, с большой буквы? — спросил я.

— Именно, — ответила Лили.

Итак, я отдаю ей пальму первенства в изобретении этого прозвища, но, когда она была жива, мы часто спорили, кто первым его произнес. (Это настоящее прозвище ассоциативного типа, которые я постоянно всем придумываю, тогда как Лили обычно просто сокращала слова до самого короткого варианта.) Однако, как бы ни развивались события во время того разговора, с тех пор мы называли Роберта только Ляпсусом.

Задолго до этого эпизода Лили рассказала мне, как познакомились ее родители. Все произошло в 1967 году, в сентябре. После выхода «Сержанта Пеппера» все стали носить одежду, стилизованную под старинную военную форму — ярко-красные с золотом куртки времен бурской войны, темно-синие костюмы прусских военных оркестров и тому подобное. Форма Ляпсуса отличалась от всех прочих и тем самым придавала его внешнему виду оригинальность. Он носил костюм в тонкую полоску и котелок. Кроме того, когда бы он ни сел в пригородный поезд до Лондона, у него всегда были самые блестящие черные кожаные ботинки, самые отутюженные брюки в тонкую полоску и наиболее аккуратно сложенный зонтик. Ляпсус принадлежал к тому поколению британских мужчин, которое однажды вдруг осознало, что недавно коронованная Елизавета II — самый эротичный объект их социальной галактики. Когда Ляпсус появился среди приятелей Джозефин, — молодой аукционист, который запросто встречался с художниками, знакомившими его с фотографами, мелкими поп-звездами и начинающими оперными певицами, — она приняла его за опасного революционера. Джозефин подумала, что костюм, осанка и откровенно консервативные взгляды Ляпсуса — это не что иное, как сатира на истеблишмент. Каждое его реакционное высказывание она считала необычайно точной карикатурой. Такую ужасную ошибку с определением человеческого характера можно было сделать, наверное, только в тот момент предельного социального хаоса. На какой-то короткий период классовые границы — размытые пародией и парадами — утратили былую четкость. Люди, подобные Джозефин, продолжали думать, что все на самом деле меняется. В то время она воображала, что он специально внедрился в гущу «правильного» общества, чтобы через несколько лет взорвать его изнутри контркультурной диверсией, — нужно было только дождаться революции, которая, как ей казалось, вот-вот должна была, просто не могла не произойти.

Они стали жить вместе, купив по договорной цене квартиру в Ноттинг-Хилл, которая впоследствии перейдет к Лили.

В 1968-м они поженились по полному католическому обряду. Джозефин пришлось принять католичество.

Их брак начал рушиться почти сразу после свадьбы. Ляпсус отказался принимать ЛСД во время их медового месяца в Сан-Франциско. Джозефин не отказалась, и ее соблазнил хиппи, продавший ей наркотик во время марафона по расписыванию тел светящимися красками. Ляпсус поначалу присоединился к затее, даже нарисовал вокруг пупка перевернутый британский флаг. Но это уже было началом конца. Они еще несколько лет прожили вместе — после того как стало ясно, что их отношения могут закончиться только катастрофой. Зачатие Лили было их главным промахом 1972 года. К тому моменту они практически уже не жили вместе, но алкоголь и желание Джозефин исправить Ляпсуса, дав до некоторой степени свободу Роберту, снова привели их в постель. Несмотря ни на что, их влечение друг к другу сохранялось.

В 1974 году они развелись. Джозефин оставила себе Лили. Ляпсус не возражал.

С тех пор он стал человеком, которым можно было только восхищаться, хотя его и нельзя было уважать. Он рос и менял аукционы на оценку недвижимости, страхование на ценные бумаги. Он точно знал (в рамках своего ограниченного мировосприятия), как все должно быть на самом деле. Он ходил к лучшему портному на Савил-роу, доверяя тому во всем, что касалось одежды (выбор ткани, покрой, цена), и выходил от портного если не стильным, то, по крайней мере, очень хорошо одетым мужчиной. Он любил самый изысканный и редкий сорт мыла, знал, где оно продавалось, помнил, сколько оно стоило, когда он впервые купил его в 1965 году, и умел рассказать два-три неплохих, хотя и немного risque — рискованных — анекдота о мыле. Когда в его кенсингтонский дом, перестроенный из старой конюшни, приходили гости, то на подоконнике в ванной они могли обнаружить полный набор «Хоффнунгов» первого издания. Он сам был почти начисто лишен чувства юмора, но если воплотить в себе нелепость целого поколения — это значит быть лишенным чувства юмора, то жизнь — излишне жестокая штука, как иногда говорят.

Он был идеальным хозяином — со всеми недостатками, которые подразумевает это звание.

Когда я встречался с Лили, мы очень редко виделись с ее отцом, и нам с ним всегда