Читать книгу - "Кровный омут - Наталия Лирон"

Тоня чуть наморщила лоб:

– Это с которым ты шашни крутила? Господи, а ему-то зачем?

– Не крутила я с ним, да и случайно так вышло – когда мы разговаривали по телефону, я тебе сказала, что завтра возвращаюсь в монастырь с сестрами. На следующий день я никуда не вернулась, а его помощница – ну, Сергея – увидела тебя с Кириллом…

– Называй его Женей, – она проскрежетала зубами. – В последний раз предупреждаю.

– Ладно, с гм… – я запнулась, – Женей в больнице у мамы. Ей санитарка ляпнула, что ты дочь Решетниковой, а К-кир… Женя твой сын. Ну и дальше…

– И я тоже дура, не удержалась, поперлась на следующий же день, как ты сказала, что отвалишь обратно в свою богадельню! Нужно было хоть пару дней переждать! – Она с досадой цокнула. – Санитарка, говоришь? Вот же уродина старая, лучше бы полы чище мыла, а не языком чесала. А как ты узнала, где мы живем? – Она встала и достала из небольшого сундука, стоявшего возле дивана, толстый плед, укрылась. – Надо коньяку выпить, – снова встала. – Ну?

– Так Сергей в банке работает, начальник какой-то большой, у него служба безопасности, связи.

– Тебя все равно скоро искать не станут. А даже если станут, то не найдут. Про этот дом знает только Жека, но ему я сказала, что срочно улетела в Новосибирск по работе, так что можешь не волноваться, – она махнула рукой, поставила на стол две стопки. – Коньячных нет, – и в обе налила доверху, – и я очень надеюсь, что он сюда он не сунется – пойдет девчонку свою развлекать к нам домой.

– Тонь, мне не надо, – я мотнула головой, от чего она тут же отозвалась болью, – меня и так мутит – наверное, сотрясение.

– Наверняка, – она поднесла мне рюмку ко рту. – Пей!

– М-м, – я плотно сжала губы.

Она надавила пальцами мне на щеки так, что ногти впились в кожу. Я уступила и открыла рот, куда она тут же влила коньяк. Зажала мне рот рукой. Я проглотила.

– Как маленькая, честное слово. – Тоня вытерла руку от моих слюней о мою же кофту и налила по второй. – Так и разговор пойдет веселее.

Вторую я выпила, не сопротивляясь.

Горячее тепло проникло внутрь и разбежалось предательской слабостью по плечам, спустилось на спину, мягко прошлось по затылку и осело где-то в груди густым киселем.

Она подбросила еще дров в печь и уселась на диван напротив меня, прикрыв ноги пледом, – все равно холодно. Пока дом нагреется…

Я молча смотрела на нее и не могла поверить в то, что это та самая Тонька – моя сестра, которая обожала брата и всегда во всем ему помогала, с которой, будучи школьницами, мы болтали по ночам о новых прическах, оценках и мальчишках.

Каким бы близким ни был тебе человек, ты никогда не узнаешь его до конца. Как часто мы задумываемся о том, что лучше действительно не знать? Хочется быть ближе, ближе, до самых косточек, до самого нутра. Но у каждого свои демоны. И некоторые из них не знают жалости.

Никогда я не чувствовала близость тьмы так явно, никогда она не была такой настоящей – густой и кипящей, как адова смола.

– Я не дочь твоего отца. И сестра тебе только наполовину. – Тоня посмотрела на меня в упор.

– Знаю, – перебила я, – люди из Серегиной службы безопасности это уже выяснили.

– Вон как… – по тону не было понятно, что она чувствовала. – Все банально и просто: познакомилась с неким красавцем – кажется московским. Не устояла, переспали, и вот – извольте. Папаша твой нарисовался почти сразу после моего рождения, мать за него ухватилась двумя руками. Она ж красивая была – эдакая рыжая бестия, глаз не отвести. Помнишь ее фотки в молодости?

– Угу.

– Вот он и польстился. И тебя мать быстро родила, – она встала еще за коньяком, – чтобы крепче его привязать. А потом сразу и Женька́ – чтоб цепями да накрепко! Она мне многое рассказала, когда уже совсем стала путаться во временах. Язык-то как помело.

– Тонь, я уже пьяная…

– И хорошо, а то по трезвяку эту муть слушать совсем тошно будет, – она влила мне в рот еще алкоголя. – Боже, как же я этих тварей ненавижу, – ее даже передернуло. – Жека… Жека-Жека, золотой мой мальчик, – она тоже пьянела, – помнишь то лето?

– Помню, – вспоминать мне совсем не хотелось.

– И как тогда нам повезло оказаться в лагере? До сих пор удивляюсь. Он же поступил в тот год, помнишь? В Неметчину эту проклятую.

Я кивнула:

– Он тогда так радовался.

– Это папаша ваш радовался, а не он, – она скептически хмыкнула. – Для Жеки это была чистой воды каторга.

– Брось, – я покачала головой, – ему нравилось решать задачи.

– Ему нравилось, чтобы отец был им доволен, – Тоня сделала из своей рюмки очередной глоток, – а не эти паршивые задачи. Какая же ты была слепая курица! Тупая, слепая дура, думающая только о своей рапире!

– Перестань! – я разозлилась.

– Ну да, – пьяно кивнула она, – а то что?

– Отец его любил, – я вспомнила, как они что-то увлеченно обсуждали и говорили о высоких материях.

– Боже, какая кретинка! – Тоня закатила глаза к потолку. – Как там было? «Истинная суть пустоты познается в холодном разуме».

– Гм… – я припомнила, как застала брата, записывавшего что-то в «тетрадь пустоты». – Что ты имеешь в виду?

– Твой долбанутый папаша был сектантом.

– Что? – я не поняла. – Кем?

– И мамаша тоже. «Проводники чистого разума», верящие в то, что интеллект без чувств спасет мир. Кучка двинутых фанатиков-физиков, делавших из своих сыновей «наследников Предела Пустоты» – элиту элит.

– Тонь… Тонь, погоди. – Я тряхнула головой, разболевшейся с новой силой. – Что ты такое говоришь?

– Я любила его, – она сглотнула, – с самого первого дня, как он родился, – любила его. Твоего рождения я не помнила, а когда родился он, мне было три с половиной, я радовалась ему, как никому и никогда в жизни. Мать его не очень-то любила с самого рождения, ей было не до него, поэтому Женек упал на меня, но я была этому только рада. Отцу хватало тебя, меня он своей не считал – ну и пусть. Пусть бы они забрали тебя себе, а он навсегда остался моим, – она с досадой сжала кулаки. – Ты помнишь, когда отец начал нас называть полными именами?

– Гм… – я кивнула.

– Ведь так было не всегда, правда?

– Последние года три? – Я искренне пыталась припомнить.

– Четыре, – уверенно сказала Тоня, – Жеке было четырнадцать. Тогда он и начал эту хрень, – она