Читать книгу - "Невольный свидетель - Таня Грант"

изначальное положение: вернула его на верхнюю полку и спрятала за стопкой полотенец — и продолжила поиски, пока не нашла спички в отдельном шкафу с чистящими средствами (конечно, не с чайными или обычными свечами; зачем всё раскладывать по уму?), потому что не хотела вызывать подозрений. Но теперь, когда я сижу со всеми, у меня продолжают дрожать руки, а пульс бешено колотится. Нужно было запереть эти шкафы, пока была возможность. Ничего бы этого не произошло, если бы маршрутизатор был вне досягаемости.

— Привет, — я открываю глаза, и Сидни стоит надо мной и говорит мягко и осторожно.

За 8 лет дружбы я видела её во всевозможных настроениях. Хочется верить, что я знаю Сидни лучше, чем кто-либо другой, но когда пытаюсь понять её, то чувствую только нервную энергию.

— Привет.

Кейтлин наблюдает за нами, не пытаясь скрыть своего любопытства. Меня раздражает, что меня так откровенно изучают, но я бы на её месте делала то же самое.

Сидни кивает в сторону кухни:

— Ты была так занята тем, чтобы покормить меня, что даже сама ничего не съела. Пойдём со мной, я приготовлю тебе что-нибудь поесть, — глядя на меня, она слегка расширяет глаза — сигнал, выработанный за годы тихих бесед. Надо поговорить.

Она знает, что что-то не так.

Я не сразу проглатываю комок в горле:

— Да, конечно.

От всего внутреннего напряжения у меня болят мышцы. Когда я поднимаюсь со стула, кажется, что моему телу 100 лет.

Кейтлин хмуро смотрит на нас, пока я иду за Сид через комнату, но мне всё равно. Я благодарна Сидни за то, что она ведёт нас куда-то вне пределов слышимости. Если я развалюсь на части, я бы предпочла, чтобы это увидела только одна из них.

Вдали от камина холодно. Кухня погружена в полумрак, столешницы холодеют под моими руками, когда я держусь ровно.

Сидни включает фонарик в телефоне и водит лучом по жалкой кучке еды, делая вид, что выбирает.

— Что случилось? — шепчет она.

— Всё.

— Нет, — она вкладывает мне в руку засохший маффин, последний из оставшейся выпечки. — Ты беспокоишься из-за чего-то нового.

Она прищуривает глаза, глядя на меня, и сердце наполняется радостью оттого, что мой сигнал заметили.

Я мотаю головой, потому что решила не рассказывать ей о сломанном роутере. Такое чувство, что тайна пожирает меня заживо, маленькие кусочки души проглатываются голодными, рабскими челюстями.

— Люси, — Сидни берёт меня за руку. — Я знаю, что там я на минуту растерялась, но сейчас я здесь. Хорошо? Ты можешь сказать мне.

Я хочу. Она моя лучшая подруга, и больше всего на свете я хочу облегчить душу. Разделить этот груз и надеяться, что мы сможем что-то придумать.

Но… но… но…

Если это Сидни лишила нас Wi-Fi, кто даст гарантию, что Джеффа и Нэша убила не она? Если я расскажу ей то, что знаю, я потеряю всякое преимущество перед ней.

Думая о ней так — как о подозреваемой или враге, — я чувствую себя ужасно виноватой.

— Детка… — она вытирает случайную слезинку с моей щеки, и это крошечное движение сбивает меня с толку.

— Мне страшно, — признаюсь я.

— Почему?

Пульс стучит в ушах так громко, что заглушает звук предательства самой себя:

— Я нашла роутер.

— Ты пробовала перезагрузить его? — глаза Сидни загораются.

Я мотаю головой, челюсти по-прежнему сжаты, когда я говорю последнюю частью правды:

— Он сломан. Кто-то… его разбил.

На секунду становится приятно, что теперь это известно не только тебе. Глаза Сид не сужаются:

— Думаешь, кто-то нарочно его сломал?

— Я в этом не сомневаюсь.

— Но это же бессмыслица какая-то. Все здесь зарабатывают на жизнь благодаря Интернету. Зачем кому-то это делать?

— Джефф не хотел, чтобы ты узнала о его утечке фотографий, потому что знал, что будешь в ярости. Может быть, он разбил роутер, чтобы ты ничего не узнала.

— Нет, — твёрдо говорит она. — Если бы Джеффа взломали, он бы потратил каждую возможную минуту, чтобы это исправить, или попросил Брента всё исправить.

— Значит это сделал кто-то другой, — я пожимаю плечами.

— Ты представляешь, сколько денег мы все потеряли за эти выходные из-за того, что не смогли ничего запостить?

Я понятия не имею, сколько денег зарабатывает каждый из них с одного поста в социальных сетях. Полагаю, немало. Но я почти уверена, что это риторический вопрос, поэтому держу рот на замке.

Сидни качает головой, словно что-то обдумывая.

— Кроме тебя, — наконец шепчет она, придя к выводу.

— Что? — у меня замирает сердце.

— Кроме тебя, Люси, — она говорит это так печально, будто не протыкает меня заживо. — Ты единственная, кому не нужен Интернет для выполнения своей работы. Ты единственная, кто ничего не теряла, приехав сюда.

— Зачем мне отрезать нас от мира?

Она крепко зажмуривает глаза, а когда она открывает их снова, в них застывает блеск.

— Ты соврала о том, почему мы здесь оказались. Может быть, ты просто хотела, чтобы мы остались наедине?

Блин. Одна тупая ложь теперь преследует меня по пятам.

— Я просто… — Сидни пощипывает переносицу. — Мне нужно время подумать, ладно?

— Хорошо. Конечно. Просто возвращайся к камину, а я буду здесь, когда ты будешь готова поговорить.

Её взгляд опускается на еду, и у меня сводит желудок. Ей интересно, собираюсь ли я это есть.

Она мне не доверяет.

— Сид…

— Пожалуйста, Люси, — она поднимает руки в умиротворяющем жесте. — Я уже с ума схожу от всего этого.

Когда-то давно, после смерти Костолома, она говорила мне то же самое. Мы помогали друг другу пережить ужасные последствия его смерти, пытаясь избавиться от чувства вины за то, что были с ним в те последние минуты, но не смогли помешать тому, что произошло.

Его смерть была такой быстрой — вот он стоит рядом с нами на тротуаре, а в следующее мгновение его давит машина. Опасность была рядом и миновала прежде, чем мы это осознали — так быстро, что мы не смогли полностью переварить это или понять, что нам следовало делать по-другому. Подобная травма может сотворить странные вещи с вашей головой, если вы не будете осторожны. Вы перестаёте понимать, что безопасно, а что нет — что реально, а что нет.

Разница в том, что на этот раз все умирают вокруг нас, но невозможно прекратить это по щелчку пальцев. Мы находимся в гуще событий, не знаем, когда опасность минует, когда мы сможем позволить себе расслабиться. Это тесное, вызывающее клаустрофобию безумие перерастает в рёв, насилие давит со всех сторон.

Я не виню Сидни за то, что она