Читать книгу - "Искатель, 2008 № 09 - Журнал «Искатель»"

Ты снова блестишь, ты вновь заманиваешь меня, река, но тебе не нужно этого делать. Ты слышишь? Я вернулся.

На столе тарелка с позавчерашним разогретым супом, ополовиненная бутылка водки и пустой стакан, вокруг которого прыгают фиолетовые ядрики. Я без особого аппетита проглатываю суп и смотрю на отца. Он наполняет стакан и, резко качнув головой, проглатывает какую-то мутную дрянь.

— У глухих брал? — спрашиваю я, кивая на бутылку, на горлышке которой примостился красный пушистый комочек.

— Ты что? В магазине конечно.

«Откуда ж у меня деньги на магазинную?»

Я молчу, мне грустно. С тех пор как не стало матери, отец пьет непрерывно. Долгих два года.

Я вспоминаю его добрую улыбку, полные жизни глаза, сильные, уверенные руки и ищу их в этом осунувшемся полумертвом человеке, но не нахожу. Папа, папа, ты помнишь себя? Ты помнишь, как ты подкидывал меня в воздух, а я хохотал и не мог остановиться? А когда твои руки ловили меня, я чувствовал себя самым защищенным ребенком на Земле. Ты был самым лучшим. И пусть ты дважды изменил матери, я тебя не виню. Она умерла, не узнав об этом, и значит, она умерла счастливой. Что еще нужно женщине от мужчины, на которого она истратила свое сердце? Папа, папочка, ты, наверное, забыл, с каким уважением соседи просили тебя починить проводку. Ты был всего лишь электриком, но я гордился тобой, как не гордился своим отцом ни один сын.

— Брось пить, пап — безнадежно прошу я.

Он кивает.

— Вот матери два года отмечу, и все. Завяжу. Слово даю. А мое слово крепкое.

«Прости сынок, я уже не могу. Да и незачем мне», — его мысли плачут.

— Зачем же ты врешь? — спрашиваю я.

— Не вру я, не вру, сынок. Хочешь, перекрещусь? Не веришь папке? Папке родному не веришь?

Из его правого глаза появляется скупая мужская слеза, мне же хочется плакать навзрыд, не стыдясь, не останавливаясь, но я не могу. Сердце держит слезы в себе, сжавшись в маленький, беспомощный кулачок. Я смотрю на отца, и мне его жаль. Так же, как и дерево в школьном дворе.

— Я знаю, что ты врешь, — говорю я.

— Ох ты, прямо ты знаешь, — пьяно кривится он. И глотает еще одну порцию мутного суррогата. — Что ты можешь знать?

— Ты думаешь, мне не жаль матери? Ты думаешь, ты один такой несчастный?

К чему это он?

— Нет, нет. Я не думаю так, — оправдывается вслух отец.

— Думаешь, — горько бросаю я.

— Я и о тебе думаю.

«Нужно бы еще бутылку взять».

— А ты у меня денег спроси. Я сэкономил немного.

— Каких денег?

«Разве я что-то говорил о деньгах?»

— Ты не говорил, ты думал.

Отец останавливает стакан с суррогатом перед самым ртом и долго смотрит на меня. Его рука дрожит, и муть из стакана два раза переливается через край, оставляя на столе маленькую темную кляксу. Наконец он приходит в себя и проглатывает любимое пойло.

— A-а, это фокус такой? — он пьяно улыбается — Это вас что, в школе теперь такому учат?

— Отец, перестань придуриваться. Ты ведь умный человек, ты знаешь, что такому нельзя научить. Ты что, не понимаешь, я знаю все твои мысли. Я знаю все, что ты сделал. Я знаю, что ты два раза изменил матери и жалеешь об этом. Но сейчас о другом. Ты врешь, что бросишь пить! — Я перехожу на сдавленный крик: — Ты думаешь, что тебе незачем бросать пить! А ты обо мне подумал?!

Я прячу лицо в ладони, мне тяжело.

— Матери изменил? — Его глаза опускаются вниз.

«Откуда он узнал?»

— Из твоего мозга, папа, — глухо говорю я сквозь ладони.

Минут пять мы молчим.

— Значит, ты должен знать, что я жалею об этом. Очень жалею, — наконец выдыхает отец.

— Да, знаю. — Я отрываю ладони от лица и смотрю в его глаза, в которых все четче и четче виден страх. — Знаю, отец.

«Ничего ты не знаешь».

— Знаю, — почти шепчу я.

Теперь и отец боится меня, это понятно и без ядриков. Господи...

— Ты бросишь пить? — Мой голос дрожит.

— Я даже не знаю, что тебе и сказать. Получается, тебя нельзя обма... И давно у тебя так?

— Помнишь, как я утонул?

Отца передергивает, ему до сих пор страшно.

«Если б он тогда умер, она бы меня убила...»

— Я не хочу об этом вспоминать. — Он поднимает бутылку и допивает с горла.

— Я просто отвечаю на вопрос. С того момента, как очнулся тогда, на берегу.

Отец крутит в руках пустую бутылку.

«Да, ситуация... как же теперь с ним? Надо найти еще на бутылочку...»

— Да дам я тебе на твою бутылочку! — Я достаю из кармана две помятые сотни и зло бросаю их на стол. Отец хватает их дрожащей рукой и резко поднимается.

«Ух ты!»

— Ты это, ты если что... в общем, давай попозже еще об этом поговорим. Это ж интересно, такие способности!

«Это на пять бутылок у глухих хватит!»

— Возьми одну нормальную в магазине, пап. Помрешь же от суррогата.

— Ниче, ниче, сынок. Мы живучие. — Он радостно смеется, но мое сердце сжимается в комок от повода этой радости. Господи, как же мне тяжело...

Я понял, ты похожа на змею, огромную, безостановочно ползущую вдаль, в поисках новой жертвы. Я вернулся, река. Я принес тебе твой яд.

Безжизненная зима рисует на окнах холодные узоры. Запах свежего дерева, горящей лампадки, сладковатый страшный запах разлагающегося тела, запах слез и пустоты. В комнате голые полы, обутые люди, занавешено зеркало.

Я смотрю на отца, безмятежно лежащего со скрещенными на груди руками. Два с половиной года между смертью двух дорогих мне людей, кроме которых я в этой жизни больше никого не любил.

Огонек лампадки неторопливо покачивается, и по фотографии отца, словно жирная муха, ползает тень. Иногда она наползает на его улыбку, иногда покрывает глаза, и мне кажется, что эта тень и есть смерть, торжествующе ползающая по своей пище.

Я перевожу взгляд со старого снимка и смотрю на мертвое лицо. Оно спокойно. И мне это непонятно. Папа! Папа! Я остался один во всем мире, как же ты можешь быть спокоен?!

Две незнакомые мне старушки кладут по монете в гроб и отходят к стенке, быстро крестясь и шевеля губами. На платке одной из них красный подпрыгивающий ядрик.

«Господи спаси от смертушки».

У дверного проема один из собутыльников отца, у него удовлетворенное лицо, он уже успел похмелиться на кухне. Там сестры