Читать книгу - "Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов"

привкусом старой мастики, въевшейся в паркет. Пришлось снова раскрывать окно нараспашку. В коридоре слышалась привычная суета, звуки шагов, звон ведер, кто-то переругивался из-за таза в уборной. Но Никитин этого не замечал.

Его взгляд медленно и цепко изучал тесное пространство, переходя от окна к дивану, оттуда к трюмо и детской кроватке. В этой комнатушке еще недавно обитал странный одинокий человек, умерший странной смертью.

Из головы не уходила Клавдия. То короткое, наполненное испугом мгновение, когда он застал ее у своей двери. Сомнений не было: сухая, маниакально трущая плиту соседка заходила сюда, пока Варя суетилась на кухне с кастрюлями, а он сам курил у раковины. Но что ей здесь было нужно? Почему скрытно?

После внезапной смерти Матвея Зубкова милиция опечатала комнату, заперев дверь на ключ и наклеив бумажку с чернильной печатью. Для соседей эта дверь стала непреодолимым препятствием. Никто из них не мог проникнуть внутрь вплоть до сегодняшнего утра, когда Никитин сорвал бумажку и внес трюмо. И вот старшая по квартире Клавдия Шмырева, выгадав секунду, скользнула в комнату покойника.

Никитин подошел к своему пожелтевшему чемодану, который он задвинул под колченогий стол. Присел на корточки, оглянулся на дверь. Пальцы быстро пробежались по ремням. Он расстегнул замок, поднял крышку. Внутри блеснула ледяная сталь табельного «ТТ». Пистолет был на месте, обоймы — тоже. Документы уложены так, как он их оставил. Клавдия не рылась в его вещах. Ей не было дела до имущества кладовщика.

Тогда что?

Никитин выпрямился, прошелся вдоль стен, оглядывая каждый миллиметр подоконника и старого трюмо. Варины расчески, недорогая пудра, стопка детских пеленок, несколько книг, прислоненных к мутному стеклу, — все было нетронутым.

Никитин подошел к окну и тяжело оперся ладонями о подоконник. Провел шершавой ладонью по облупившейся краске, задержался взглядом на углу трюмо. И вдруг нахмурился.

На кружевной салфетке, брошенной Варей для уюта, сиротливо лежал деревянный рожок для детских ботиночек.

— Погоди-ка, — пробормотал Никитин себе под нос, прищурившись. — Тут же еще стояла деревянная матрешка…

Он помнил ее отчетливо. Небольшая, из полированного, почти мореного дерева деревяшка, с рельефным, тонко вырезанным личиком, явно вышедшая из-под резца умельца. Это была не игрушка, а скорее брелок или талисман. Тяжелый и гладкий, выточенный из цельного куска дерева. Без секретов и пустот внутри. Матрешку первой нашла Варя. Не придав ей значения, щелкнула по ней пальцем, загнала под раму.

Никитин еще раз обшарил пол под трюмо, заглянул за батарею. Пусто.

Дверь скрипнула, и в комнату вошла Варя. Она несла в руках дымящуюся глубокую тарелку с манной кашей для Машеньки, которая тут же начала радостно улюлюкать.

— Варя, — спросил Никитин негромко. — А где матрешка, которая стояла на подоконнике? Маленькая такая, деревянная. Ты ее вроде брала…

Варя замерла с ложкой в руке, перевела удивленный взгляд с мужа на подоконник.

— Нет, Аркаша, не брала. Кажется, она под раму закатилась. А что?

— Пропала, — констатировал Никитин. — Нигде нет. Маша ее заиграть не могла?

Варя помотала головой, присаживаясь рядом с дочерью на диван и начиная дуть на горячую кашу.

— Да как же она ее заиграет? С дивана Маша не слезала. Да и не достала бы она до подоконника. Вон, сидит, зайца своего мусолит. Куда бы она матрешку дела?

Никитин устало потер подбородок, глядя в окно.

— Вот и я думаю. Не могла же Маша ее проглотить? Значит, кто-то взял. И я даже знаю, кто к нам в гости тайком захаживал.

Варя подняла на него встревоженный взгляд.

— Клавдия? Да зачем ей сдалась эта ерунда? Печь разве что растопить.

Варя отставила тарелку на тумбочку. Ее глаза азартно блеснули.

— Аркаша, я же вижу, как ты мучаешься. И спать теперь не будешь, пока не выяснишь, куда эта ерундовина подевалась. Если хочешь узнать наверняка, то зайди к Серафиме.

Никитин с удивлением посмотрел на жену.

— К Симе? С чего вдруг?

— С того, — хмыкнула Варя. — Я пока на кухне готовила, присмотрелась к ней. Эта серая мышь, Аркашенька, в этой квартире все равно что всевидящее око. Она умеет растворяться и становиться невидимой. И в каждую щель заглядывает, все слышит, все видит, все знает. У нее взгляд такой… липкий, как язык у хамелеона. Точно тебе говорю — топай к Симе.

Никитин внимательно посмотрел в глаза жене.

— Ты, конечно, сейчас смеешься надо мной. А вот я возьму и пойду, — он усмехнулся и продолжил не то в шутку, не то всерьез: — Только вот незадача. С чем же мне, скромному кладовщику, к одинокой женщине зайти? Шампанского со склада я не припас, цветов в октябре уже не сыщешь. Пустыми руками таким информаторам язык не развяжешь.

Варя неожиданно фыркнула. В ее голосе промелькнула едва уловимая ревность. Она отставила тарелку и подошла к чемодану.

— Ага, с шампанским он к ней собрался идти! К этой серой моли! — пробормотала она, доставая из-под белья сверток. Развернула бумагу и протянула мужу запечатанную, пахнущую роскошью черную коробку папирос «Герцеговина Флор». — Вот. Подарок от моих благодарных книголюбов. Возьми. И помни, Аркаша, ты у меня кладовщик, а не гусар.

Глава 7

Герцеговина

Дверь в комнату Серафимы Глушко отличалась от остальных тем, что она была облеплена небольшими фанерными квадратиками, которые закрывали старые дырки от прежних замков. Никитин постучал — тихо, деликатно, кончиками пальцев, как и подобает робкому новоселу.

Из-за двери не раздалось ни шагов, ни скрипа половиц. Просто в какой-то неуловимый момент дверь бесшумно приоткрылась, и в узкой щели возникло бледное, невыразительное лицо Симы. На ней была все та же мешковатая серая кофта, делающая в общем-то неплохую фигуру женщины совершенно бесформенной.

— Чего вам? — не очень приветливо прошептала она, не спеша открывать шире. Глаза ее, белесые и настороженные, скользнули по его потертому пиджаку и сразу переключились на коридор: кто сейчас в нем находится? Кто может видеть и слышать?

Никитин виновато развел руками, напустив на себя вид человека, до смерти уставшего от семьи.

— Вы не поверите, Серафима, — вздохнул он, понизив голос до заговорщицкого. — Сбежал я. Жена кашу варит, дочка голосит, на кухне не протолкнуться. А курить до смерти охота, сил нет. На лестнице сквозит, боюсь простудиться. Пустите хоть у форточки затянуться? Я не с пустыми руками.

Он извлек из кармана черную с зеленой окантовкой, благородно пахнущую коробочку «Герцеговины Флор».

— Ребята в депо с вагона сгружали, угостили по случаю. Разделите со мной тяготы пролетарского быта?

Белесые глаза Симы на мгновение вспыхнули. Она бросила еще один быстрый взгляд в коридор и, шире