Читать книгу - "Венецианский роман - Карло Фруттеро"

все равно не будет правдивым. И все еще в раздражении, она идет к стойке, где получает из рук ночного портье тяжелый ключ и какой-то сложенный листок. Она открывает его, бросает рассеянный взгляд и роняет листок на пол. Мистер Сильвера наклоняется, чтобы его поднять.

– Это тебе, – говорит она по инерции все еще раздраженным тоном, хотя взгляд ее полон тревоги.

На листке написано, что мистеру Сильвере звонили в 21:20. Имя не указано, только номер телефона (в Венеции), и еще нацарапано рукой портье: позвонить срочно, в любое время.

– Аа… – произносит мистер Сильвера.

6

Вот вызов и пришел. И я поняла, что совершенно к этому не готова; я, конечно, ждала этого все время со страхом, но как-то не принимала в расчет. Это как смерть, одно из тех совершенно неотвратимых страшных событий, в неизбежности которых ты уверен, но не знаешь, куда его поместить в ряду ежедневных случайностей жизни. Мы занимаемся делами, садимся на вапоретто, пьем кофе в баре, едим павлина, гуляем: а как можно было бы делать все это с таким тяжеленным куском свинца в сумочке?

Я вытащила сигареты и зажигалку; помню, у меня дрожали руки. Но других подробностей этого страшного момента не помню. Каким-то образом ноги донесли меня до кресла, в которое, оказалось, я села. А он исчез в коридорчике, где были телефонные кабинки. Наверное, дело очень срочное и серьезное, крутилось у меня в голове. Или потому, что, если бы он звонил из нашего номера, мне было бы слышно, что он говорит? Помню также, что как бы на фоне моей тревоги перед глазами оказался скол хрустальной пепельницы. А еще пришла в голову фантастическая гипотеза, подогретая ревностью: звонила Козима, которая хочет признаться ему в своей безумной любви («Не могу жить без тебя, приезжай немедленно, а не то покончу с собой»). Я даже попыталась вспомнить номер телефона на листочке, который я, как дура, уронила на пол, вместо того чтобы внимательно прочитать и запомнить. Кажется, там была семерка и ноль.

Но такие вещи удаются только профессиональным разведчикам, которых специально тренируют запоминать все с первого взгляда… В любом случае я не помнила телефонный номер Козимы. И к тому же (голова у меня все-таки работала, хоть и медленно) в 21:20 Козима сидела в центре своего овального стола у меня на виду и рассматривала искоса этого странного, немного нахального гостя в рубашке с жабо и с золотыми пуговками. А он как раз уже вернулся из коридора, не увидел меня сразу и остановился на мгновение, вглядываясь в полутьму, – этот человек, который сам возник из тьмы, четко вырисовываясь в проходе, очень красивый, настоящий mystery man.

В этот момент мне показалось (и сейчас кажется), что из-за мистера Сильверы мое любопытство высохло, атрофировалось навсегда. Что я никогда больше не буду способна выдвигать гипотезы, давать волю фантазии и задавать вопросы о ком бы то ни было – другим и самой себе. Никогда больше не захочу знать ничего о ком бы то ни было, никогда.

Он сел в соседнее кресло рядом со мной, и ему, наверно, стало меня жалко, потому что он сказал:

– Это просто человек, который хочет со мной встретиться завтра рано утром.

Это было сказано с убийственной беззаботностью.

– Прекрасная новость, – сказала я.

И добавила:

– А если бы он захотел встретиться с тобой прямо сейчас, ты ведь пошел бы, да?

Он не ответил. Он истратил все свои слова во время «Дуэта у окна», в «Беседе с Козимой». А на мою долю ничего не осталось: ни секретов, ни объяснений, ни откровений. Если ему нужна помощь, он постучится не в мою дверь. Если ему надо поведать ужасную тайну, он исповедуется не мне. Если ему нужны деньги, он попросит их не у меня.

Я встала и помахала ключом.

– Ну что, поднимаемся?

Он пошел за мной так, как будто меня не было рядом; и так же было в лифте, по крайней мере мне так казалось. Как будто он шел в толпе, не уклоняясь от людей, но и не касаясь их, заключенный в свою раковину. Я почти удивилась, когда он вместе со мной остановился перед номером 346, а не пошел дальше.

Оказавшись в нашем салоне, я почувствовала себя совершенно потерянной. Никогда я не была настолько парализована; никогда еще мне не случалось, оказавшись с мужчиной в подобной ситуации, растеряться и не знать, что делать дальше. Какое тревожное, унизительное ощущение: будто я стою на шпиле собора и не знаю, как спуститься, и в то же время – будто я не могу открыть самый простой ящик. И это он подтолкнул меня подняться на этот ужасный шпиль, и это он сам был проклятым ящиком. Меня просто трясло от ярости.

Не глядя на него, я сказала голосом, от которого раскололся бы ствол самой толстой секвойи:

– Ну ладно, я валюсь от усталости, иду спать, спокойной ночи.

И направилась, совершенно разъяренная, к своей спальне, а мистер Сильвера открыл ящик и извлек оттуда самое грустное и самое неотразимое из своих «Аа».

* * *

Больше он ничего не сказал, да и не мог бы. Прижимаясь к нему, я чувствовала, как гнев, ожесточение, ревность улетают, и между порывами страсти я вспоминала, с улыбкой и даже растроганная, мои вечерние приступы истерики. В конце концов, это была классическая ссора любовников, говорила я себе, перебирая в памяти все прекрасное, что было между нами; даже ссора была. И я ласкала его, не зная, спит он или нет; в полной темноте в этот час глубокой ночи я думала: «Люблю, но не вижу». И мне хотелось смеяться. Я с нежностью думала о китайцах с их неудавшимся свиданием. И спрашивала себя, отдаваясь разнузданному воображению: а потом, когда забывчивая дама вспомнила о свидании и пришла к бастиону, удалились ли они в укромный уголок среди гранатовых деревьев или направились в бамбуковую хижину?

Древние китайские поэты пользовались еще свежими, чистыми словами, чтобы рассказывать о том, что произошло. Точными, выразительными идеограммами, живыми звуками, изображая жесты одновременно страстные, элегантные, сложные, примитивные и нежные. Серебристые окончания на – инь, соединенные с многозначительными – ян, молоточковые удары у и o, нежнейшие губные и чувственные свистящие, достигающие кульминации во взрывно-мягком ван.

Кто знает, какими бы они были теперь, три тысячи лет спустя, в нашем мире, где невозможно назвать, не вызывая неподходящие ассоциации, ни это бедро, ни эту мочку уха, ни этот затылок?

А может быть, они тоже уже тогда не называли ничего по имени, а