Читать книгу - "Современный детектив. Большая антология. Книга 1 - Карстен Дюсс"

— Давай его сюда. Я включу обогреватель. Вот так. Пусть немножко подсохнет.

Брюки тоже были мокрые — хоть выжимай. Но уж с этим ничего нельзя было поделать. И пока я стоял, мокрый и нелепый, она принесла полотенца, и мы вытерли волосы.

— Ну, кто это у нас загрустил? — сказал она. — Пойди сюда. Улыбнись, купчик ты эдакий!

Ей наша пробежка явно пошла на пользу. Она стала такой милой, веселой, глазки у нее засияли.

— Сейчас приготовлю тебе кофе, а потом переоденусь. Может, мне удастся найти для тебя какую-нибудь папину одежку, пока твоя не просохнет.

Она исчезла в соседней комнате, а я кисло огляделся вокруг. В доме, судя по всему, было три комнаты, одна из которых — столовая и одновременно кухня. В гостиной стоял рояль. Был здесь еще и диван, служивший, видимо, постелью.

На стене висели большие круглые часы, которые показывали без четверти двенадцать. Скоро придет ее отец… Да, хорошенькая вышла ночка!

Она вернулась через минуту с распущенными волосами, в халате, изучая костюм, который несла на вытянутой руке. Он был из коричневого твида и явно предназначался для какого-то циркового номера.

— Мой отец крупнее тебя… (утверждение явно лишнее). — Но все же примерь.

Я напялил на себя пиджак и вызвал у нее приступ бурного веселья.

— Какая жалость! — охнула она. — Ладно, неважно. Попробуй-ка надеть весь костюм.

— А что скажет твой отец?

— Ему без разницы. И потом это ненадолго, пока твои вещи не просохнут. Иди в ту комнату. Ох, куличик ты этакий, тебе явно надо подрасти!

Меня уже начали утомлять и эти речи, и эта веселая великанша. Тем не менее другого выхода у меня не было. Я пошел в соседнюю комнату, влез там в гигантские брюки и почапал в них обратно, заранее содрогаясь в ожидании ее звонкого смеха.

Но этого не случилось. Она сидела на полу возле электрического камина, и, когда я вошел, лишь слабо мне улыбнулась.

— Итак, это наша последняя встреча, Николас.

— Совсем не факт! — сказал я почти сердечно и снова чихнул.

— Тебе бы надо выпить чего-нибудь покрепче. Ты простудился. А кофе еще не сварился.

Она встала, достала из буфета бутылку сливянки и налила мне рюмку. Это было адское зелье, сшибавшее с ног и одновременно приводившее в чувство. Теперь я оглядел комнату уже не столь придирчиво. Она была довольно просторная, со вкусом обставленная. На маленьком столике стояла балалайка.

— Балалайка твоего отца?

— Нет. Он виолончелист. Балалайка моя.

— Как насчет того, чтобы поиграть для меня?

— Я сейчас не настроена. Пойду посмотрю, как там кофе.

Я тоже не был настроен слушать музыку. От моего костюма, разложенного на стуле, валил пар.

На часах было без двух двенадцать. Я все думал, как мне, черт возьми, вернуться обратно? И решил, что, наверно, стоит вызвать такси. Еще раньше я заметил, что в прихожей есть телефон. Я допил свою сливянку, поставил рюмку, развалился в удобном кресле и всей душой пожелал перенестись в уют «Словенской», чтобы дождаться наконец утренних курантов и сесть в самолет, вылетающий в десять утра.

Она принесла кофе, и мы пили его в полном молчании.

— Еще рюмочку сливянки? Твой костюм пока не просох.

— Да, спасибо.

Она налила и себе тоже и подняла рюмку.

— За успех твоего бизнеса, Николас.

Мне было трудно придумать что-то в ответ, и потому, одобрительно кивнув головой, я молча поднял рюмку.

— Ты и правда думаешь, что еще вернешься?

— Очень может быть. В бизнесе ничего нельзя знать наперед.

— И когда же это будет?

— Трудно сказать. Может, даже очень скоро. Мне бы хотелось послушать, как ты играешь на балалайке, — сказал я, чтобы как-то отойти от этой скользкой темы.

Власта печально улыбнулась, взяла балалайку, уселась на ковер и стала наигрывать. Это была словацкая песня, которую мне иногда напевала мама. И вдруг она запела. Что-то про сосны, любовь и смерть. Я слушал сперва с приятным удивлением, потом с восхищением. Пела она прекрасно, хриплым, волнующим, печальным голосом, который замечательно гармонировал с заунывной мелодией.

А потом она рванула струны, они зазвенели, и звук медленно замирал в тишине комнаты. Это было колоссально!

— Власта, это потрясающе! — искренне воскликнул я. — Сыграй что-нибудь еще.

— Тебе нравится балалайка?

— Нравится, как ты на ней играешь.

— Балалайка хороша при свете камина, — сказала она с печальной улыбкой. — Потуши свет.

Я подчинился и беспокойно взглянул на часы. Была четверть первого. Дождь за окном лил не переставая, где-то вдалеке погромыхивал гром.

Я снова развалился в своем удобном кресле, освещенном лишь красноватым отблеском огня. Она тем временем налила нам еще по рюмке, залпом опрокинула свою и снова взялась за инструмент.

Не помню, сколько песен она сыграла. А в промежутках все подливала и подливала мне вина. Я сидел, погрузившись в теплую мглу, зная, что обязан уйти и что уйти не могу, и думал: еще одна последняя песня — и все. В какой-то момент, не переставая петь, она склонилась надо мной, Я вскинул руки ей на плечи и стал перебирать ее влажные волосы. Их острый аромат наполнял едва освещенную комнату.

Напевая, она раскачивалась из стороны в сторону, и я раскачивался вместе с ней; голова у меня кружилась, огонь вращался, мрак кренился набок. И пока комната вертелась, а низкий голос все пел и пел, мои ладони взяли ее за подбородок, а потом скользнули ей под халат. Она все пела, а ее шелковистые бомбы жарко и упруго колыхались во мраке… Потом балалайка умолкла. Она повернулась ко мне и прижалась к моему лицу.

— Милачек…

— Мне нельзя оставаться…

— Не уходи.

— А твой отец?

— Слишком поздно. Он уже не вернется.

— Откуда ты знаешь? Как ты можешь…

— Наверно, концерт кончился очень поздно. Он приедет рано утром. У них есть специальный автобус. Это бывает.

Сердце мое отбивало дробь, во рту пересохло, а ее лицо все раскачивалось и раскачивалось в мерцающем свете камина.

— Власта, ты уверена? — прохрипел я.

Она встала и задернула штору. Халат ее распахнулся, под ним ничего не было.

— Да, уверена, — сказала она.

Часть VI

Глава 24

Я греб, сидя в огромной лодке, на шее у меня была веревка, и какой-то человек бил меня черпаком по голове. А потом лодка совсем накренилась, и все кончилось. Я открыл глаза. Передо мной, в нескольких шагах, качалось большое белое лицо. Но вот оно застыло и превратилось в циферблат. Я долго на него щурился и разглядел,