Читать книгу - "Клеточник, или Охота на еврея - Григорий Самуилович Симанович"

человеком тайно, внезапно. Только записочку оставила. Я любил ее. А она полюбила другого. Видимо, до изнеможения, коли нашла в себе силы от тебя отказаться. Я не осуждаю ее. Я тогда уже попивал неслабо, весь день на работе пропадал, а вечером или лыко не вязал или, если завязывал на время, писал до глубокой ночи свою книгу. Очень трудно и долго писал. Чего с таким жить! Женщина она была образованная, ей хотелось духовной жизни, нормальной семьи. А через два года я случайно узнал, что она в Сибирь уехала с тем командировочным, там, не расписываясь, жили, там вместе и утонули в реке при невыясненных обстоятельствах.

Я что мог для тебя делал, но мог мало. Когда не работал, то пил, порой и выпивши сочинял, а иногда и бросал на время. Захар сильно помогал, захаживал часто, пытался меня спасать, о тебе заботился, ну да ты, наверно, помнишь дядю Захара…

Не хочу больше в подробности вдаваться, ту нашу с тобой жизнь лучше не вспоминать. Прости, что руку на тебя поднимал, спьяну ругал и злобился, детство твое изрядно подпортил — прости! Но, может быть, ты и заботу мою вспомнишь, и те дни наши, когда старался куда-то с тобой съездить, развлечь тебя, книжки тебе читал, про жизнь рассказывал. Я чувствовал, ты талантлив и умен не по годам, по-своему очень любил тебя. Но я тебе изменил, предал. Отдал все, что еще оставалось во мне здравомыслящего и живого, этой повести, меня изнурявшей и загонявшей в запои, когда переставал верить, что она кому-то нужна, кроме меня.

Я, Феденька, пил, заливая тоску по маме твоей, которую очень любил, и перехлесты ненависти к тем, кто управлял страной и жизнями простых людей. Я и повесть писал, выливая на страницы тоску, негодование и горечь. И чем дальше писал, тем больше копилось во мне озлобления и обиды. Лучшие книги воодушевлены любовью. А я вот каким настоем пытался лечить свою душу. Конечно, был я больной человек. Фанатичный в стремлении швырнуть в рожу этого мира свою рукопись — протест. Алкоголик, параноик, безумец, графоман — как ни назови, все будет верно. Одно лишь оправдание мне есть: я посвятил свою жизнь тому, во что искренне верил. Я верил в свою ненависть. Знал, что моя ненависть праведная, Вся гигантская свора, уже многие десятилетия правящая и помыкающая Россией, сгубила, исковеркала мою жизнь, и родителей и дедов моих, и миллионы других жизней. И я честно хотел об этом написать повесть или роман с персонажами из жизни, которую знал. И дать прочесть людям, и сделать так, чтобы в тайне распространить рукопись. Если бы не сжег я в пьяном отчаянии эту почти готовую книгу, ты убедился бы, что и ненависть рождает порой честную и, как мне теперь кажется, не такую уж плохую прозу. Конечно, сожженный Гоголем второй том «Мертвых душ» неизмеримо большая потеря для России, чем мое сочинение. Но я, наверно, мог бы стать неплохим писателем, сынок. Впрочем, кому же теперь судить, и кто поверит?.. Разве что ты.

Сегодня я пишу тебе это прощальное письмо. В последнее время на страницах моей рукописи мне представлялся в облике главного героя — мстителя не я сам, а почему-то ты, сынок. Я как бы наследовал тебе чувства и намерения моего главного героя. Он шел к высотам государственной власти, чтобы власть эта стала в его руках инструментом мести, а потом уж он самолично рушил систему и возводил на ее обломках новое, справедливое общество. Он, герой моей рукописи, продал душу дьяволу, шел по трупам, ловчил, пресмыкался ради достижения великой цели. Он хотел заложить фундамент справедливого общества, которое безоглядно и жестоко расчищал от своих врагов, подонков и злодеев. Я писал, отрицая, презирая даже мысль, которую внушали классики вроде Достоевского и прочие так называемые гуманисты, мол, дурные средства к доброй цели не приведут. Чушь все это, сынок! Не верь! Истина в том, что против зла вселенского и земного, против тирании, лжи, подлости и безграничного государственного цинизма не было и никогда не будет добрых, гуманных средств борьбы, если, конечно, цель — победить, а не пасть красивой смертью героя. Человечество умилялось, вспоминая слова Карамазова, мол, мировая гармония не стоит слезинки ребенка, но вопреки всему воевало, убивало, взрывало, калечило, моря детских слез проливало и продолжает. И гляди-ка… Кое-где, в некоторых странах, даже во многих, прорвалось оно к нормальной жизни большинства людей. И стран таких все прибавляется. Знаю, прочел, наслушался, хоть самому побывать не довелось.

Жизнь, сынок, приобретает истинную ценность и достойна заботливого сбережения, когда общество, в котором живет человек, в подавляющем большинстве ставит во главу угла уважение к личности, уважение права на жизнь. К этому порогу общество надо привести. Это может сделать лишь группа великих и беспощадных, умных и жестоких, добрых, решительных и страдающих, по природе своей милосердных людей. Милосердных, сынок. Подыхающую собаку пристрелить милосердно. Варваров, терзавших плоть страны твоей, уничтожить милосердно. И те невинные, нейтральные, случайные, которых спасительная, очищающая сила убьет неизбежным рикошетом, целясь в гидру, — они тоже ведь жертвы милосердия. Именно оно ведет вперед избранных героев.

Не знаю, понимаешь ли ты меня, слышишь ли правильно мысли, которые несу к тебе с того света. Я их выстрадал при жизни и вложил в уничтоженную повесть. Такие идеи побуждают к действию главного героя. Назвал его Федор. В честь тебя. Не хочу, чтобы ты страдал, был несчастлив. Но писал я и тайно мечтал: ты станешь таким героем, ты усыпишь бдительность охранителей партийно-советской диктатуры, хозяев тоталитарной страны. Сперва неизбежно притворишься одним из них, потом выше их, над ними. Ты прикинешься Злом, даже натурально станешь творить Зло, а когда возвысишься — сломаешь им хребет, расправишься с ними. А потом откроешь глаза людям, поведешь страну туда, где нет места концлагерям и варварским экспериментам над народами, где торжествует любовь, справедливость и человечность. И тем докажешь, что любые твои средства достижения этой цели были оправданы.

Вот, сынок, я заканчиваю письмо. Живи как хочешь. Может, не тебе суждено изменить мир. Что ж, время покажет. Лишь бы ты был счастлив. Но напоследок вот она — просьба к тебе. Выполнишь ее, и мне на тот свет весточка придет, потешит мне душу. Просьба такая: ты хоть и маленький еще был, но, должно быть, помнишь, как я…